— Английский, — спокойно подсказала Наталья Павловна. — Помню, ты так и сказала.
Валерия перевернула мобильный, скользнула глазами по экрану, но отвечать не стала и снова отодвинула его в сторону.
— Я консультировалась с юристом. Восемьсот гривен отдала.
— Ну и что он тебе разъяснил?
— Что ты полностью дееспособна. Что дарственная уже оформлена, проведена и зарегистрирована. Что отменить её можно только если доказать, что на тебя давили или ты не понимала, что делаешь. А у тебя справка на руках. И ещё про квартиру… — Валерия запнулась, будто слово застряло. — Он сказал, что там наследственный договор. Мам, это вообще что за история?
— Обычный договор, заверенный нотариусом. Ирина Сергеевна берёт на себя уход и содержание, а после моей смерти квартира переходит ей. При этом пользоваться квартирой и распоряжаться ею я имею право дальше — это отдельно прописано.
— Но мы же твои дети. У нас тоже есть права.
— Были. В восемнадцатом году. Вы с Романом оба письменно отказались, у нотариуса, когда речь зашла об отцовском кредите.
— Это совсем другое!
— Не другое. А обязательная доля положена только нетрудоспособным. Тебе тридцать восемь, ты работаешь менеджером. Роману тридцать пять, он начальник смены на складе. Уверена, юрист и это тебе объяснил.
Валерия уже набрала воздух, чтобы ответить, но слов не нашла. Впервые замолчала она.
Спустя минуту она зашла с другой стороны:
— Матвей плакал. Спросил, почему бабушка нас больше не любит.
— Не спрашивал он такого.
— Спрашивал.
— Валерия. Матвей в мае прожил у меня две недели и за всё это время ни разу не заметил, что по вечерам я ложусь от боли. Это не он спрашивает.
— Значит, так. — Валерия резко выпрямила спину. — Внуков ты больше не увидишь. Раз уж ты так решила.
Наталья Павловна сняла с гвоздика кухонное полотенце, встряхнула и повесила ровно, уголок к уголку.
— Значит, не увижу.
— Мам, мы всё поняли, — уже у двери произнесла Валерия другим тоном, почти ласковым. — Поехали к нам на зиму. У Варвары в комнате раскладушка есть. Поживёшь с нами.
— Зимовать я буду у себя, — ответила Наталья Павловна. — Двадцать шесть зим так прожила.
После этого звонки посыпались по три раза в день. Валерия звонила с утра, сухо и деловито: как давление, таблетки выпила, всё ли нормально. Роман набирал вечером — то про платежи, то про то, что мать могла бы поступить «по-человечески».
Четвёртого августа Наталья Павловна вместе с Ириной уехала в Затоку. Всего на четыре дня: автобус, небольшой гостевой дом, по тысяче гривен с человека за ночь. Двенадцать лет она не видела моря и восемнадцать лет не спала вне собственной постели. Валерия за эти дни звонила шесть раз, но трубку никто не взял.
В середине августа Роман приехал один, без Киры. Просидел двадцать минут, покрутил в руках стакан и попросил восемь тысяч гривен на страховку. Наталья Павловна сказала: нет. Он ушёл, даже компот не допил, а потом через Валерию передавал, что мать его вычеркнула из жизни. Кира, наоборот, стала сама привозить Даниила: по средам оставляла, в четверг вечером забирала. И каждый раз молча приносила пакет — крупу, масло, творог. Ни разу не подчеркнула это вслух.
В конце августа Андрей привёз Матвея. Остался ненадолго, заменил шланг на насосе и, не глядя на Наталью Павловну, сказал куда-то в грядки:
— Ну и правильно. Чего уж теперь.
Больше он ничего не добавил.
К сентябрю Валерия стала писать сообщениями: «Мам, привезём Варвару в субботу, заберём в воскресенье, нормально?» Раньше она просто ставила перед фактом: «привезём».
Виктор теперь устанавливал Ирине новую калитку. Взносы Ирина платила сама, счётчик переоформила ещё в июле, а грядки они делили по-старому: левая сторона Натальи Павловны, правая — её.
На кухонном подоконнике в городской квартире появились три горшка с фиалками: розовая, белая и та редкая, которую в садовом магазине называли химерой. Наталья Павловна собиралась завести их всю жизнь, но всегда находилось что-то срочнее.
На дверце шкафа висел листок в клетку. Субботы и среды были заранее подписаны именами внуков — на неделю вперёд, как договорились. Наталья Павловна взяла карандаш и в пустой клеточке последней августовской недели аккуратно вывела одно слово:
«Моё».