Но чем дольше Виктория пыталась рассуждать спокойно, тем яснее понимала: обида никуда не исчезает. Она не становилась тише, не растворялась в повседневных делах, не притуплялась от работы. Наоборот, каждый случайный взгляд на улице, каждая встреча с давними знакомыми заставляли её внутренне напрягаться. Она невольно задавалась вопросом: что они теперь о ней думают? Поверили ли в те мерзкие выдумки? Или уже забыли, списали на чужую болтовню?
Любой разговор превращался для неё в испытание. Виктория ловила интонации, всматривалась в лица, пыталась понять, нет ли в глазах собеседника скрытого осуждения, насмешливого любопытства или того самого недоверчивого прищура, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
За эти недели она заметно осунулась. Сон стал тревожным и коротким, аппетит пропал, а на работе она всё чаще раздражалась из-за пустяков, которые раньше просто не приняли бы её внимания. Дело, которым она гордилась и которое долгие годы собирала буквально по частям, вдруг перестало радовать. Казалось, чужая ложь проникла даже туда, где всегда было её пространство силы, уверенности и самостоятельности.
Дмитрий, как мог, пытался сгладить ситуацию. Он приглашал мать к ним на ужины, надеялся, что за столом всё как-нибудь само собой наладится, что женщины поговорят, успокоятся, найдут слова. Но эти встречи выходили мучительными. Все трое сидели рядом, ели почти молча и старательно избегали прямых взглядов.
Галина Сергеевна держалась так, словно никакой беды не произошло. Она могла рассуждать о погоде, о ценах, о соседках, но ни разу не заговорила о главном. Иногда, будто между прочим, она отпускала язвительные фразы о том, что нынешние молодые слишком самолюбивы, что раньше люди умели быть терпимее, не цеплялись к каждому слову и не раздували обиды из ничего.
Именно во время одного из таких неловких семейных обедов, примерно за месяц до того вечера, с которого всё и началось, Виктория окончательно осознала: свекровь не испытывает раскаяния. Более того, Галина Сергеевна искренне считала себя обиженной. В её представлении она всего лишь «неудачно пошутила», а не разрушала репутацию другого человека. И пока она изображала непонимание, по городу продолжали ходить обрывки той клеветы, влияя на отношение людей к Виктории — женщине, которая ничем подобного не заслужила.
Потом наступил день очередного перевода. Тот самый день, когда всё, что копилось неделями, наконец прорвало плотину.
Галина Сергеевна явилась без звонка, как уже привыкла делать в последние месяцы. Она словно давно решила, что помощь ей положена по умолчанию, будто регулярные деньги были не жестом доброй воли, а чем-то вроде обязательной выплаты. Свекровь устроилась в кресле в гостиной и завела привычный разговор: подорожали продукты, соседка опять посмотрела как-то нехорошо, здоровье испортилось, погода отвратительная. Она говорила обо всём на свете, кроме единственной темы, которая действительно имела значение.
Виктория слушала её и чувствовала, как внутри поднимается глухое, тяжёлое раздражение. Она смотрела на Галину Сергеевну — ухоженную, спокойную, уверенную в своей правоте, будто ничего страшного не случилось, будто чужое имя не было втоптано в грязь ради нескольких минут внимания, — и понимала: больше молчать она не сможет.
— Виктория, ты про перевод не забыла? — наконец спросила Галина Сергеевна, бросив взгляд на часы. — Или можешь наличными, в конверте. Мне и так удобно.
В её тоне прозвучал лёгкий укор, словно речь шла не о просьбе, а о долге, который Виктория почему-то задержала.
И в этот миг вместо привычного согласного кивка, вместо движения за телефоном, вместо автоматического желания «не обострять» Виктория вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то резко оборвалось. Та самая тонкая нить терпения, которую она натягивала из последних сил, больше не выдержала.
— Вы вполне можете зарабатывать сами, — сказала она.
Собственный голос показался ей непривычным: ровным, жёстким, почти холодным. В нём не осталось той мягкости, с которой она обычно разговаривала со старшими.
Лицо Галины Сергеевны изменилось мгновенно.
— Что ты сейчас сказала? — переспросила она, будто решила, что ослышалась.
— Вы услышали всё правильно, — Виктория не опустила глаз. — Денег больше не будет.
— Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? — голос свекрови дрогнул от возмущения, на щеках проступили красные пятна. — Я одна сына поднимала, без всякой поддержки, а ты…
— А я узнала, какие сказки вы рассказывали о моей молодости нашим общим знакомым, — перебила её Виктория, и в каждом слове звенела накопленная злость. — Узнала, что, по вашей версии, должна быть благодарна уже за одно то, что меня вообще приняли в семью, несмотря на репутацию, которую вы же сами и выдумали. На сплетни у вас хватает сил и времени. На встречи с бывшими коллегами — тоже. На обсуждение чужих жизней — сколько угодно энергии. А вот найти подработку вы почему-то не можете, хотя прекрасно себя чувствуете и прекрасно умеете быть активной, когда вам это выгодно.
Галина Сергеевна открыла рот, собираясь возразить, но нужных слов не нашла. Впервые за долгое время её уверенная, наступательная манера дала сбой.
В этот момент за спиной скрипнула входная дверь. С работы вернулся Дмитрий. Он остановился на пороге гостиной и сразу понял, что попал в самый разгар ссоры. Воздух в квартире был таким напряжённым, будто ещё секунда — и что-то неизбежно лопнет.
— Что происходит? — негромко спросил он, переводя взгляд с жены на мать.
Виктория повернулась к нему. В её глазах уже не было растерянности, с которой она жила последние недели. Только твёрдость — выстраданная, тяжёлая, но окончательная.
— Ты отлично знаешь, что твоя мать распускала обо мне слухи, — сказала она прямо. — Она делала это, чтобы почувствовать себя значимее на фоне того, что моя жизнь сложилась успешнее, чем ей хотелось бы признавать. И ты также знаешь: я услышала об этом не от неё. Мне рассказали посторонние люди, которые заметили, какое впечатление произвели её слова.