— Вик, можно на минуту? — Наталья тихо тронула её за локоть и, не дожидаясь ответа, увела из шумной гостиной на кухню, где за закрытой дверью голоса гостей звучали уже приглушённо. На лице подруги было то самое выражение, с которым люди сообщают неприятные новости и заранее стыдятся сказанного. — Я даже не понимаю, с чего начать…
— Начни прямо, — попросила Виктория, хотя внутри у неё уже неприятно сжалось.
Наталья помедлила, опустила глаза, потом всё же заговорила:
— По городу начали ползти разговоры. О твоей… молодости. Будто в студенческие годы ты жила слишком вольно, крутила романы чуть ли не со всеми подряд, чуть ли не с половиной факультета. Ещё приплетают каких-то женатых мужчин. И говорят, что Дмитрий с его родными всё это якобы великодушно тебе простили, приняли тебя в семью несмотря ни на что. Мол, ты теперь должна быть им за это благодарна.
Виктория несколько секунд смотрела на подругу, не в силах сразу понять смысл услышанного. Слова будто доходили до неё с задержкой. Всё это было настолько нелепо, настолько далеко от реальности, что в первый миг даже не вызывало злости — только оцепенение. В институте она училась, хваталась за любые подработки, иногда совмещала сразу три занятия, чтобы оплатить жильё, еду и первые шаги будущего дела. Ей было не до бурных романов. До Дмитрия у неё действительно была одна серьёзная симпатия — короткая история на первом курсе, закончившаяся спокойно, без скандалов и взаимных обид.
— Кто это придумал? — спросила она, стараясь говорить ровно, но голос всё равно предательски дрогнул.
Наталья заметно смутилась. Она отвела взгляд к окну, словно надеялась найти там более мягкий ответ.
— Говорят, пошло от твоей свекрови. От Галины Сергеевны. Она будто бы рассказывала знакомым, как удивительно, что женщина с такой репутацией смогла удачно выйти замуж, да ещё и бизнес поднять. И добавляла, что тебе надо ценить их семью: они, мол, закрыли глаза на прошлое и приняли тебя.
У Виктории будто почва ушла из-под ног. Перед ней одно за другим всплыли воспоминания: тёплые звонки Галины Сергеевны, ласковые вопросы о здоровье, заинтересованные расспросы о работе, о клиентах, о новых проектах. Всё это вдруг оказалось покрыто липкой плёнкой фальши. Пока Виктория искренне помогала матери мужа, переживала за неё, переводила деньги и старалась быть внимательной, та за её спиной плела грязную выдумку, выставляя её женщиной сомнительного прошлого, которую будто бы из милости пустили в приличную семью.
В тот вечер домой она вернулась почти безмолвной. Дмитрий сразу заметил, что с ней что-то не так: несколько раз пытался спросить, что случилось, заглядывал в лицо, предлагал чай. Но Виктория только устало качала головой и говорила, что день выдался тяжёлым. Она понимала: если начнёт говорить сейчас, то сорвётся. В ней поднимались боль, унижение и злость, и всё это нужно было сначала выдержать наедине с собой.
Следующие несколько дней превратились для неё в тихое, мучительное выяснение правды. Виктория осторожно разговаривала с общими знакомыми, задавала наводящие вопросы, сопоставляла, кто и когда мог услышать эти сплетни. Постепенно отдельные обрывки складывались в ясную и неприятную картину. Началось всё действительно с Галины Сергеевны. На встрече с бывшими коллегами она вроде бы сказала вполне безобидную фразу: мол, какая у неё удачливая невестка — и дело своё построила, и в жизни устроилась, в отличие от собственного сына, который таких высот не достиг. Но вслед за этим, как бы между прочим, прозвучал намёк на «бурную юность» Виктории, на сомнительную репутацию и на то, что семья Дмитрия проявила настоящее благородство, приняв её такой.
Дальше слух зажил своей жизнью. Кто-то добавил подробности, которых никогда не существовало. Кто-то пересказал чужие слова грубее, чем они были сказаны. Кто-то украсил историю новыми «фактами». Завистливый укол очень быстро превратился в полноценную клевету, липкую и унизительную. И чем больше Виктория об этом думала, тем отчётливее видела причину. Это была зависть. Зависть женщины, чей сын не сумел добиться того, чего добилась невестка. Раздражение от того, что рядом оказалась самостоятельная, успешная, сильная женщина, поднявшая бизнес собственным трудом. Желание обесценить её, вернуть себе чувство превосходства, пусть даже ценой чужого доброго имени.
С Дмитрием она решилась поговорить только через неделю после той беседы с Натальей. Все эти дни Виктория собиралась с мыслями, подбирала слова и понимала, что этот разговор ударит не только по Галине Сергеевне. Для Дмитрия это тоже будет больно: услышать такое о родной матери нелегко.
Вечером, когда они остались вдвоём на кухне, она поставила перед ним чашку чая и тихо сказала:
— Дима, мне нужно рассказать тебе одну неприятную вещь.
Она говорила спокойно, почти сухо. Без обвинительных выкриков, без истерики, без лишних эмоций. Перечисляла факты, называла людей, от которых слышала подтверждения, восстанавливала цепочку разговоров. Дмитрий слушал молча. С каждой минутой его лицо становилось всё бледнее, а пальцы, лежавшие на столешнице, медленно сжимались в кулаки.
— Нет, — наконец произнёс он, но это прозвучало не как уверенное отрицание, а как попытка ухватиться за последнюю надежду. — Мама не могла так сделать.
— Я тоже была уверена, что не могла, — негромко ответила Виктория. — Но всё указывает именно на неё.
Дмитрий надолго замолчал. Потом резко поднялся, прошёлся по кухне, остановился у окна и несколько секунд смотрел в темноту за стеклом.
— Я сам с ней поговорю, — сказал он глухо. — Должен услышать это от неё.
К матери он поехал на следующий день. Вернулся поздно, мрачный, с тяжёлым взглядом. Подробностей он рассказывать не стал. Только коротко сказал, что Галина Сергеевна признала: да, она действительно говорила что-то подобное, но уверяла, будто её неправильно поняли, слова исказили, знакомые всё преувеличили. Она, по её словам, никому зла не желала, просто «немного пожаловалась» и «неудачно выразилась», а остальные уже сами раздули историю.
Виктория слушала мужа и всё яснее понимала: даже теперь, когда ложь вернулась к Галине Сергеевне последствиями, та не смогла честно взять ответственность на себя. Виноватыми у неё оказались все вокруг — болтливые знакомые, чужие уши, испорченный пересказ, случайная интонация. Все, кроме неё самой.
После этого в семье на несколько недель установилось тяжёлое, натянутое молчание. Виктория по-прежнему отправляла Галине Сергеевне деньги — не потому, что простила, и не потому, что собиралась сделать вид, будто ничего не произошло. Просто она не хотела действовать мелко и мстительно, обрывать помощь в порыве злости, чтобы потом самой же стыдиться резкости. Она решила дать себе паузу, остыть и трезво понять, какой поступок будет действительно достойным.