Именно поэтому Андрей садился за стол и ел всё подряд: и Натальины салаты с киноа, зеленью и авокадо, и густой борщ, и котлеты, и холодец, который Светлана Павловна приносила в пластиковом судке, заботливо укутанном кухонным полотенцем, «чтобы не испортился по дороге». Он ел даже тогда, когда желудок уже отчаянно просил пощады. Даже когда после ужина приходилось незаметно расстёгивать пуговицу на джинсах и неподвижно лежать на диване с закрытыми глазами, надеясь, что тяжесть внутри хоть как-то уляжется.
Наталья же всё чаще выбирала молчание. Вежливо улыбалась, произносила «спасибо», принимала очередную кастрюлю или контейнер, но с каждым разом её улыбка становилась всё слабее и натянутее, словно тонкая нить, которую вот-вот порвут. Ночами, когда Андрей уже спал, уткнувшись лицом в подушку, она оставалась на кухне одна, держала в руках кружку давно остывшего чая и снова возвращалась к одной и той же мысли: «Я ведь правда стараюсь. Готовлю, забочусь, люблю его. Почему же этого всё равно мало?»
Как-то раз, уже в середине ноября, когда город окончательно утонул в сырой серости, а уличные фонари вспыхивали так рано, будто день и не наступал, Светлана Павловна явилась без звонка. В руках она несла небольшую кастрюлю, и её запах моментально расползся по прихожей — плотный, мясной, настойчивый.
— Я супчику принесла, — объявила она, стягивая перчатки. — С фрикадельками. Твой любимый, Андрюша.
Андрей увидел кастрюлю и тут же виновато посмотрел на Наталью. Та стояла у мойки, вытирала руки полотенцем и ощущала, как где-то внутри всё собирается в тугой болезненный ком. На плите уже дожидался её ужин — нежный тыквенный крем-суп, пряный, тёплый, с лёгким ароматом корицы.
— Мам, мы вообще-то уже… Наташа тоже суп приготовила, — осторожно начал он.
— Да ничего страшного, — не дала ему договорить Светлана Павловна и уже потянулась за тарелками. — Ваш постоит, не пропадёт. А мой только что сваренный, горяченький. Ешь, сынок, пока не остыл.
И Андрей опять послушно сел за стол. Опять взял ложку. Опять стал есть, хотя во взгляде его ясно читалась просьба о прощении. Наталья наблюдала за происходящим так, будто перед ней разыгрывали нелепую сцену из чужого спектакля, где роли давно распределены, а её мнения никто даже не спросил.
В тот вечер она впервые не стала убирать принесённый суп в холодильник. Вместо этого сняла с плиты свою кастрюлю, перелила крем-суп в контейнер, задвинула его подальше на полку и закрыла дверцу. Без громких слов, без слёз, без показной обиды. Просто чтобы больше не смотреть на него.
К декабрю напряжение в доме сделалось почти физическим, его будто можно было потрогать руками. Светлана Павловна уже жаловалась соседкам у подъезда, что невестка у них «странная какая-то»: ни нормального борща, ни пирожков, зато всё какие-то новомодные выдумки. А Наталья, сидя за рабочим столом и рассматривая мудборды для интерьеров, где каждая линия была выверена, каждая деталь стояла на своём месте, думала: «Почему нельзя и в жизни нажать одну кнопку — и выровнять всё, как на макете?»
Потом на город обрушилась волна гриппа. Вирус пробирался из квартиры в квартиру тихо, почти незаметно, но действовал жестоко: высокая температура, ломота во всём теле, слабость такая, будто к рукам и ногам привязали груз. Первой слегла Светлана Павловна. Уже к вечеру горло у неё саднило так сильно, что даже простой глоток воды давался с трудом.