Она, как обычно, даже не подумала заранее предупредить. Вошла так, будто это была не наша квартира, а её собственная, уверенно прошла на кухню и тяжело опустилась на табурет. Потом медленно обвела взглядом шкафчики, стол, потёртые стулья — смотрела так, словно пришла оценивать невесть какое запущенное хозяйство.
— Смотрю, бедными вы тут прикидываться любите, — заявила Людмила Сергеевна, едва я успела поставить перед ней чай. — Жильё у вас своё, машина имеется, пусть и не новая, оба на нормальной работе. А восемьдесят тысяч гривен для родной сестры, значит, пожалели.
— Людмила Сергеевна, у нас ипотека и маленький ребёнок, — произнесла я ровно, стараясь не повышать голос.
— Сейчас у всех ипотека, дорогая моя. Дядя Олег, между прочим, с одной пенсии шестьдесят тысяч гривен для племянницы нашёл. А ты с полноценной зарплатой не можешь.
Я промолчала. Дмитрий сидел рядом и не поднимал глаз, уставившись в пол, будто провинившийся ученик в кабинете директора. Взрослый мужчина, тридцать шесть лет, отец ребёнка.
— Надежда, я тебя когда-то в семью приняла, — продолжила свекровь уже жёстче, и голос её начал звучать громче. — Шесть лет мирилась с твоим сложным характером, с твоими выкрутасами. А теперь, когда моя единственная дочь выходит замуж, ты мне в ответ каждую гривну пересчитываешь.
«В ответ». Значит, всё это время меня не принимали, а снисходительно терпели. Из одолжения. Вот как, оказывается, назывались наши семейные отношения.
— А когда мы с Дмитрием расписывались, вы нам чем помогли? — спросила я тихо.
— Так вы сами захотели без пышностей!
— Мы выбрали скромную роспись потому, что денег у нас тогда вообще не было. А вы сказали, что молодые должны сами становиться на ноги.
Людмила Сергеевна на мгновение замолчала. Всего на секунду. Но быстро снова взяла себя в руки.
— Тогда ситуация была совсем другая! Валерия — девочка, ей нужно красиво. У неё всё должно быть как положено.
— А я, значит, не девочка была? Мне красиво не полагалось?
— Ты взрослая замужняя женщина! У тебя есть обязанности перед семьёй!
Вот оно. Наконец-то прозвучало прямо. Обязанности. Я — жена, значит, должна всем и всегда. А Валерия — вечная девочка, которой все обязаны создавать праздник, закрывать долги, оплачивать прихоти и не задавать лишних вопросов. В этой семейной бухгалтерии мне при любом раскладе отводилась роль человека, который всегда остаётся в минусе.
Свекровь, кажется, поняла, что разговор уходит не туда, куда ей хотелось. И мгновенно сменила тон. Голос стал жалобным, почти плачущим.
— Димочка, ну скажи ты ей хоть что-нибудь. Это же твоя сестра, родная, единственная. Что люди скажут, если вы одни не внесёте нормально, как все родственники?
— Надь, ну может, правда, хоть немного добавим, — неуверенно начал Дмитрий.
Я просто посмотрела на него. Молча, прямо в глаза.
Он тут же осёкся. Как всегда, остановился на полуслове.
— Я услышала всё, что вы хотели сказать, — твёрдо произнесла я, обращаясь к Людмиле Сергеевне. — До конца месяца ещё есть время, мы примем решение.
Уходила она зло. Нарочито громко хлопнула входной дверью, чтобы мы точно почувствовали всю глубину её обиды. А я осталась на кухне и стала мыть чашки под струёй воды.
И именно тогда всё окончательно сложилось у меня внутри. Без сомнений, без истерики, без страха. Решение стало ясным, холодным и крепким, как кусок льда.
Дмитрий подошёл сзади и неловко переминался рядом, не зная, с чего начать.
— Надь, ну чего ты так сразу? Может, дадим, сколько мама просит? Это же один раз.
— Один раз? — я обернулась к нему. — Дмитрий, это далеко не один раз. И даже не пятый. Я устала быть кошельком, который твоя мать открывает тогда, когда ей удобно.
— Она же не специально, не со зла.
— Мне уже без разницы, со зла это или нет. Я больше не позволю втягивать себя в это.
Он тяжело вздохнул и ушёл в комнату. А я ещё долго стояла у мойки, смотрела в тёмное окно на двор и впервые за долгое время не чувствовала паники. Только плотную, тяжёлую уверенность.
До свадьбы оставалось три недели. И за эти три недели я ни разу не передумала.
Я не стала заранее устраивать разборки. Не звонила Людмиле Сергеевне, не объяснялась, не оправдывалась, не пыталась никого переубедить. Я просто перевела ровно столько, сколько считала честным и посильным для нашей семьи. Восемь тысяч гривен. Нормальный подарок от нас с Дмитрием на свадьбу. Не восемьдесят. Именно восемь.
После перевода я отправила Людмиле Сергеевне короткое сообщение: «Мы дарим Валерии восемь тысяч гривен. Это наш искренний подарок. Больше, к сожалению, сейчас позволить себе не можем».
Телефон зазвонил почти сразу. Прошла, наверное, минута.
— Ты издеваешься? — голос свекрови дрожал от злости. — Восемь тысяч?! Я тебе ясно сказала: восемьдесят!
— Вы сказали. Но мы на такую сумму не соглашались, — спокойно ответила я.
— Это позор! Позор на всю семью! Что люди теперь подумают? Все внесли нормально, как договаривались, а вы сунули какие-то несчастные восемь тысяч!
— Значит, у остальных есть свободные восемьдесят тысяч гривен. У нас их нет.
— Дмитрий вообще знает, что ты натворила? Немедленно дай мне сына!
Я молча протянула телефон мужу. Он заметно побледнел, забрал трубку и ушёл в комнату. Оттуда доносилось невнятное бормотание, обрывки оправданий, бесконечное: «мам, ну…», «мам, подожди…», «мам, не надо так…»
Я в это время спокойно пошла на кухню и поставила чайник. И вдруг заметила, что руки у меня не дрожат. Совсем. Впервые за шесть лет общения с этой семьёй внутри было не тревожно, не стыдно, не страшно, а удивительно спокойно.
Дмитрий вернулся минут через двадцать. Лицо у него было серое, уставшее, будто из него вытянули все силы.
— Надежда, мама в бешенстве. Говорит, мы опозорили её перед всей роднёй и вообще перед всем городом.
— Мы никого не позорили. Мы подарили столько, сколько можем.
— Может, всё-таки добавим хотя бы до сорока тысяч? Возьмём кредит, а потом как-нибудь постепенно отдадим долг.