И дорожает всё это с каждым новым сезоном так, будто цены кто-то специально подталкивает вверх. Машина у нас тоже далеко не новая: каждый раз, когда Дмитрий заводит её утром, я невольно прислушиваюсь, не заглохнет ли она окончательно прямо во дворе. И при всём этом мы, оказывается, должны были брать кредит ради свадьбы девушки, которая за шесть лет ни разу не нашла для меня хотя бы пары тёплых, человеческих слов.
Валерия с самого начала вела себя так, словно меня в их семье вообще не было. Могла поздороваться едва слышно, сквозь зубы, а могла и вовсе сделать вид, что не заметила. За общим столом она обращалась только к матери и брату, смеялась над их шутками, обсуждала новости, планы, покупки, а я будто сидела где-то за стеклом. Помню, однажды я испекла торт. Полдня возилась с коржами, кремом, украшением, выбирала рецепт не из простых. Принесла, поставила на стол. Валерия даже вилку не взяла. Сказала, что у неё диета, и с таким видом отодвинула тарелку, будто я предложила ей что-то несъедобное.
И вот за все эти годы холодного равнодушия, за это демонстративное «тебя здесь нет» с меня теперь требовали восемьдесят тысяч гривен.
На следующее утро я промолчала. Не стала ни спорить, ни выяснять отношения. Собралась, как обычно, поцеловала сына, надела пальто и ушла на работу. Но внутри уже что-то изменилось. Будто во мне наконец появился стержень, которого раньше не хватало.
Спустя неделю произошёл разговор, после которого мои последние сомнения исчезли.
Мы поехали к Людмиле Сергеевне помогать с подготовкой к празднику. На столе лежали списки гостей, распечатки меню, какие-то заметки по рассадке, телефоны ведущего и фотографа. Обсуждали, сколько нужно приборов, кто кого встречает, кто за что отвечает. Я, как обычно, сидела с ручкой и всё записывала, потому что в этой семье аккуратно фиксировать детали почему-то умела только я. Остальные предпочитали распоряжаться, а потом удивляться, почему что-то забыли.
Валерия лениво перелистывала толстый глянцевый каталог свадебных платьев. Даже головы не подняла, когда вдруг произнесла:
— Кстати, пусть Надежда займётся пригласительными. У неё же работа спокойная, времени свободного наверняка много.
Спокойная работа. Я бухгалтер. Вела сразу три фирмы, а в отчётные периоды могла возвращаться домой ближе к десяти вечера и спать по пять часов, чтобы утром снова сесть за цифры, акты, накладные и бесконечные таблицы. Но в представлении Валерии это, разумеется, было пустяком. Сидит себе женщина в офисе, перекладывает бумажки, что ей там уставать.
— И ещё, — так же невозмутимо продолжила она, переворачивая страницу каталога, — цветы для зала тоже пусть Надежда подберёт и закажет. Она у нас экономная, точно найдёт вариант дешевле. А флористы сейчас совсем обнаглели с ценами.
Я медленно положила ручку на стол.
— Валерия, а ты сама не хочешь хоть немного заняться собственной свадьбой?
Тишина опустилась мгновенно. Густая, неприятная, липкая. Людмила Сергеевна уставилась на меня так, словно я при всех произнесла нечто неприличное.
— Надежда, ну зачем ты опять? — тут же вмешалась она, поджимая губы. — Валерия невеста. Ей нельзя нервничать перед таким важным днём. У неё и так стресс.
— А мне, значит, нервничать можно? — вылетело у меня прежде, чем я успела себя остановить.
— Ты не невеста, — сухо отрезала свекровь.
Железная логика. Даже возразить трудно, если не учитывать мелочь: невестой я была шесть лет назад. На собственной свадьбе. Той самой, которую мы с Дмитрием оплатили сами, до последней гривны. Никто тогда не дал нам ни копейки. Ни на ресторан, ни на платье, ни на фотографа, ни на кольца. Я помнила это прекрасно, почти по минутам. Тогда Людмила Сергеевна уверенно заявляла, что молодые должны справляться своими силами: так, мол, взрослеют, закаляются и учатся ценить деньги. Но её родной дочери, видимо, подобная школа жизни была противопоказана. Валерии полагались шатёр, музыканты, дорогой зал и платье за чужой счёт.
— Между прочим, платье я уже выбрала, — бросила Валерия, разглядывая свой маникюр. — Сорок восемь тысяч гривен. И это ещё по акции, со скидкой.
Сорок восемь тысяч за вещь, которую наденут один раз на несколько часов. А я в тот же месяц всерьёз считала, стоит ли прямо сейчас покупать сыну новые осенние ботинки или можно протянуть ещё две недели до зарплаты.
Я ничего не ответила. Просто снова взяла ручку, продолжила вписывать фамилии в список, кивала там, где от меня ждали кивка. Но внутри поднималось что-то тяжёлое и холодное. Не злость даже. Скорее камень. Большой, плотный, неподвижный.
— Деньги когда будете передавать? — деловито спросила Людмила Сергеевна, разливая чай по чашкам. — До конца месяца нужно всё закрыть. Ресторан требует полную предоплату, иначе бронь снимут.
— Мы ещё подумаем, — сказала я ровным голосом.
— О чём тут думать? — свекровь нахмурилась и с раздражением поставила чайник на подставку. — Родные люди всегда помогают друг другу. Так заведено испокон веков.
Испокон веков. Только в этой семье помощь почему-то двигалась исключительно в одну сторону. От нас — к ним. Обратно дорога была закрыта наглухо, как дверь на ржавый замок.
Домой я ехала молча, отвернувшись к окну. Дмитрий пару раз неуверенно пытался начать разговор, но я не поддержала. Мне было не до слов. Я считала. В голове складывались суммы, годы, обиды, невысказанные фразы, проглоченные унижения. И итог получался совсем не в пользу его семьи.
Поздно вечером, когда сын уснул, я открыла ноутбук, зашла в наш семейный счёт и включила кредитный калькулятор. Восемьдесят тысяч гривен в долг — это не просто сумма. Это переплата банку, дополнительные платежи каждый месяц почти на два года, это окончательный крест на ремонте в детской, который мы откладывали уже третий год подряд. И всё ради того, чтобы Валерия красиво кружилась в платье за сорок восемь тысяч под живую музыку.
Нет.
Я произнесла это слово вслух. Одна, на тёмной кухне, почти шёпотом. Но внутри оно прозвучало твёрдо, как удар по столу.
Нет.
До свадьбы оставалось ровно три недели. И тогда Людмила Сергеевна решила надавить уже лично, без телефонных разговоров и семейных обсуждений.
В субботу утром она приехала к нам без звонка и без предупреждения.