Следом за Тамарой Павловной поднялись ещё три её подруги.
А потом, уже почти у самых дверей, встала и соседка Валентина Игоревна — та самая, что вернулась за пальто.
Андрей подошёл ко мне не сразу. Сначала он несколько секунд стоял, будто не понимая, куда деть руки и на кого смотреть. Потом всё-таки приблизился.
— Мария… Как ты могла?
— Андрей, я восемнадцать лет как-то могла, — сказала я тихо. — А сегодня больше не смогла.
— Это моя мать.
— А это моя жизнь.
Он посмотрел мне в лицо. Потом перевёл взгляд на Ирину Павловну. Потом снова на меня.
— Я тебе этого не прощу.
— Понимаю.
Дмитрий встал рядом. Не за моей спиной, не сбоку — именно рядом, плечом к плечу.
— Пап, бабушка три года говорила про маму мерзости при мне. Я всё слышал. И записывал.
Андрей резко повернулся к нему.
— Дима, ты ещё ребёнок.
— Мне пятнадцать.
— Ты не понимаешь, во что вмешиваешься.
— Понимаю. И я на маминой стороне.
Андрей побледнел, отвернулся и пошёл к матери. Сел возле неё, как будто этим мог что-то исправить.
Ирина Павловна плакала.
Только это были не слёзы счастья.
Из ресторана «Кедр» мы с Дмитрием уехали в двадцать один пятнадцать. Вызвали такси и молча сели на заднее сиденье.
Почти всю дорогу сын смотрел в окно. Потом вдруг сказал:
— Мам, ты сегодня была очень жёсткая.
— Знаю.
— Но всё равно правильно.
— Не уверена, Дим. Честно. Я ни в чём уже не уверена.
Он придвинулся ближе и уткнулся мне в плечо.
— Папа домой вернётся?
— Не знаю. Это будет его решение.
— А если не вернётся?
— Тогда будем жить вдвоём. Как уже бывало, когда он оставался ночевать у своей мамы.
Дмитрий заплакал первым.
А следом заплакала и я.
Впервые за весь этот день.
Наутро Андрей приехал за вещами. С большой дорожной сумкой.
Он ходил по квартире молча, открывал шкафы, складывал рубашки, документы, зарядки, какие-то папки. Ни одного лишнего слова.
Уже в прихожей он остановился и обернулся.
— Мария, ты разрушила нашу семью.
— Нет, Андрей. Не я её разрушила.
— Я поживу у матери. Пока. Потом решим, что дальше.
— Подавай на развод. Затягивать я не стану.
Он застыл.
— Ты вот так сразу? Развод?
— Да. Сразу.
— А Дмитрий?
— Дмитрий остаётся со мной.
— Я на это не согласен.
— Тогда подавай встречный иск. Пусть решает суд.
Он вышел.
Дмитрий всё это время стоял у себя в комнате. Я знала, что он слышит каждое слово. Но он так и не вышел.
Двадцатого апреля сын вернулся из школы, бросил рюкзак в коридоре и пришёл ко мне на кухню.
— Мам, папа звонил. Просит встретиться в субботу.
— Ты хочешь?
— Нет.
— Дим, он всё-таки твой отец.
— Он меня предал. Там, в «Кедре». Он сел к бабушке, а мы с тобой остались одни.
— Он её сын. Она его мать.
— А я его сын.
На это мне нечего было ответить.
Дмитрий сделал выбор сам.
Прошёл месяц.
Заявление на развод уже подано. Адвоката мне помогла найти Лидия Сергеевна — это её коллега. Она взялась почти бесплатно, как сама сказала, «из женской солидарности».
Квартира у нас в совместной собственности. По фактическим вложениям моя часть больше, но, скорее всего, суд поделит всё поровну. Я к этому готова.
Андрей живёт у матери. Ирина Павловна с того самого юбилея «болеет»: давление, слабость, постельный режим. Так мне передали.
Оксана прислала сообщение: «Мария, ты добила нашу маму. Надеюсь, теперь ты довольна».
Я ничего не написала в ответ. Просто заблокировала её номер.
Тамара Павловна позвонила сама. Извинялась за сестру. Долго подбирала слова, а потом сказала:
— Я ведь всё знала, Мария. Всегда знала. Только сама себе не признавалась. Мне стыдно, что я столько лет ходила рядом, слушала и ещё кивала. Спасибо тебе.
Лидия Сергеевна теперь приезжает ко мне пить чай раз в неделю. Она живёт одна, детей у неё нет. Я стала называть её тётей Лидой. Дмитрий — бабушкой.
Мои родители по-прежнему живут в той квартире, на первый взнос для которой я когда-то отдала деньги. Мама звонит каждый вечер. Папа почти ничего не говорит, но я слышу в трубке его дыхание рядом с ней. Они в другом городе, далеко от нас. Мы стараемся навещать их хотя бы раз в сезон.
Ирину Павловну Дмитрий больше бабушкой не называет.
Вчера я разбирала чулан.
В самом дальнем углу нашла тот самый фартук. С две тысячи десятого года.
Бархатный. С вышитой надписью «Хозяюшка». Подарок свекрови.
Я взяла его двумя пальцами, свернула и вынесла к мусорным бакам.
По пути встретила Андрея. Он сидел во дворе нашего дома на лавочке и курил.
Увидел фартук у меня в руках.
— Мария, что ты делаешь?
— Выбрасываю подарок твоей мамы.
— Зачем?
— Это надо было сделать ещё пятнадцать лет назад. Тогда у меня не хватило духу. Сегодня хватило.
Он промолчал.
— Как Дмитрий? — спросил наконец.
— Нормально.
— Он не хочет со мной видеться.
— Знаю.
— Это ты его настраиваешь?
— Нет, Андрей. Он сам всё помнит. Ему пятнадцать. Он видел, рядом с кем ты сел тогда, в «Кедре».
Андрей докурил сигарету до фильтра.
— Мария… А если я вернусь?
Я посмотрела на него внимательно.
За этот месяц он заметно постарел. Лицо стало серым, под глазами появились тёмные круги.
— Андрей, ты уже вернулся, — сказала я. — К матери. Туда, где ты, по сути, и был все эти восемнадцать лет.
— А к тебе можно?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ко мне не возвращаются после всего этого. От меня не надо было уходить. А ты ушёл ещё в две тысячи десятом. В тот вечер, когда она вручила мне этот фартук. Когда ты не поднялся и не сказал ей: «Достаточно».
Я развернулась и пошла дальше.
Фартук остался лежать в мусорном контейнере. Я даже не оглянулась.
Ирина Павловна обещала, что на её семидесятилетии все будут плакать от счастья.
Все действительно плакали.
Тамара Павловна — от стыда.
Лидия Сергеевна — потому что за пять минут услышала правду, которую рядом с ней скрывали двадцать лет.
Оксана — потому что образ идеальной матери рассыпался у неё на глазах.
Максим, муж Оксаны, — потому что наконец понял, чьи разговоры слушал все эти годы.
Андрей — потому что за один вечер потерял и жену, и сына.
Дмитрий — потому что увидел, как отец выбрал не его.
А сама Ирина Павловна осталась сидеть за праздничным столом одна. Горячее остывало. Официанты переглядывались и не понимали, уносить блюда или ещё ждать.
Я не плакала.
Я своё уже выплакала.
За предыдущие восемнадцать лет.