Виктория опустилась на пол прямо у стола, прижимая фотографию к груди. Вся жизнь вдруг стала казаться неполной, словно в ней всегда чего-то не хватало, но она не понимала — чего именно. Ощущение пустоты, которое она списывала на усталость, на неудавшийся брак, на рутину. А оказывается…
Дверной звонок пронзил тишину квартиры, как сирена. Виктория вздрогнула, уронила фотографию. Поднялась, чувствуя, как колотится сердце. Спустилась вниз, подошла к двери. Заглянула в глазок.
На пороге стояла она сама.
Виктория попятилась, зажав рот ладонью. Нет, не совсем она. Волосы чуть короче, одета по-другому, но лицо, черты, даже родинка над губой — всё то же самое. Даже взгляд — растерянный, испуганный, ищущий.
Звонок повторился. Виктория стояла, не в силах двинуться. Что, если это ошибка? Что, если тётя ошиблась? Что, если за дверью чужой человек, который заберёт последнее, что у неё осталось от семьи?
Но рука сама потянулась к замку. Глубокий вдох — и дверь открылась.
Женщина смотрела на неё с таким же испугом. Секунд пять они молчали, разглядывая друг друга. Незнакомка подняла дрожащую руку, будто хотела дотронуться, проверить — настоящая ли Виктория.
— Ты Виктория? — тихо спросила она.
— Ольга. Ольга Михайлова. Я получила письмо от Раисы Михайловны. Она писала, что ты… что мы…
— Сёстры, — закончила Виктория, и голос предательски дрогнул. — Заходи. Пожалуйста, заходи.
Они сели на кухне. Виктория поставила чайник, достала печенье, всё делала механически, боясь встретиться взглядом с этой женщиной, которая была её отражением. Руки тянулись к одной и той же чашке — они одновременно потянулись, одновременно отдёрнули руку, одновременно растерянно улыбнулись.
— Я не знала, — начала Ольга, вертя в руках чашку. — Мама, то есть приёмная мама, сказала мне правду только перед смертью. Два года назад. Она дала мне адрес биологической матери, но я не решилась пойти. Боялась. Думала — вдруг меня там не ждут? Вдруг я не нужна? А потом пришло письмо от Раисы Михайловны. Она писала, что ты добрая, что не откажешь мне во встрече. Но я всё равно боялась.
— Тётя Рая всегда была мудрее меня, — Виктория слабо улыбнулась. — Она знала, что я бы растерялась. Потому и оставила письма. Чтобы подготовить нас.
— У меня тоже было письмо. И ещё документы. Раиса Михайловна всё это собирала. Свидетельства о рождении, справки из роддома. Там два имени: Виктория Сергеевна Леонова и Ольга Сергеевна Леонова. Наша мать — Леонова Анна Сергеевна. Фамилия Михайлова — это фамилия моих приёмных родителей.
Виктория кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Мать. Мать умерла десять лет назад. Пила последние годы, опустилась. Виктория пыталась помочь, но та отталкивала. Говорила, что не нужна ей дочкина жалость. А однажды, совсем пьяная, схватила Викторию за руку и прошептала: «Прости меня, Вика. Ты не знаешь, от чего. Но если узнаешь — прости».
Теперь понятно, почему она всегда была такой холодной. Вина грызла её изнутри.
— Она любила тебя? — вдруг спросила Виктория, и сама не поняла, зачем. — Твоя приёмная мама?
Ольга кивнула, и глаза её увлажнились.
— Очень. Она была… она была всем для меня. Мы не были богаты, но она всегда говорила, что я — её счастье. Её чудо.
Что-то больно кольнуло внутри. Виктория отвернулась, делая вид, что ищет сахар. Значит, одну из них любили. Значит, хоть кому-то повезло.
— Я не претендую на квартиру, — вдруг сказала Ольга, и голос её стал тревожным. — Если ты так думаешь. Раиса Михайловна завещала всё тебе, и это правильно. Ты ухаживала за ней, была рядом. Я просто хотела познакомиться. Узнать тебя. Если ты не против.
Виктория обернулась. Посмотрела на Ольгу — на себя, но другую. В глазах той читалась надежда, смешанная со страхом. Страх быть отвергнутой. Такой же страх, какой она сама всю жизнь носила внутри, не понимая откуда.
— Я не против, — тихо сказала Виктория. — Мне страшно, но я не против.
Они начали встречаться. Сначала раз в неделю, потом чаще. Ольга оказалась учительницей начальных классов, разведённой, с дочкой-подростком по имени Вера. Виктория работала бухгалтером, была замужем за Игорем двадцать три года, растила сына Кирилла.
Они узнавали друг друга осторожно, по крупицам. Выяснилось, что у них одинаковый почерк — наклон, округлость букв. Одни и те же жесты — поправлять волосы за ухом, когда смущаешься. Одна и та же привычка — кусать нижнюю губу, когда думаешь. Обе терпеть не могли манную кашу. Обе боялись высоты.
