— Попробуй, — отозвалась Кира, не выходя провожать. — Но учти: у меня лучшие адвокаты. И если ты начнешь войну, я перестану быть просто дочерью. Я стану той самой «акулой», которой ты меня назвала. Я докажу, что Слава игроман, а ты способствуешь его зависимости. Я лишу тебя дееспособности, если придется. Не заставляй меня это делать.
Дверь хлопнула с такой силой, что дом вздрогнул.
Кира осталась стоять посреди гостиной. Ноги дрожали, к горлу подкатил ком. Она медленно опустилась на диван — тот самый, кожаный, «как квартира». Слезы, которые она сдерживала весь разговор, наконец, хлынули потоком.
Она плакала не от страха перед угрозами. Она плакала от того, что сегодня окончательно осиротела. У неё была мать, но матери у неё не было. Была женщина, которая любила только одного своего ребенка, а второго использовала как ресурс для первого.
Через полчаса в комнату заглянула Нина.
— Кира Сергеевна? — тихо позвала она. — Вам может капель накапать? Или чаю свежего?
Кира вытерла лицо ладонями.
— Нет, Нина, спасибо. Налей мне вина. Красного. И убери, пожалуйста, чашку со стола. И крошки. Я хочу, чтобы здесь было чисто.
Она взяла бокал вина и вышла на террасу. Дождь кончился. Воздух был свежим, прохладным, пахло мокрой хвоей и землей. Кира сделала глоток и посмотрела на темнеющее небо.
Где-то там, в такси, ехала её мать, проклиная её на чем свет стоит. Где-то в городе сидел Слава, ожидая звонка с радостной новостью о квартире, и, наверное, уже прикидывал, за сколько её можно заложить.
Но здесь, в этом доме, была тишина. Её тишина. Её крепость.
Кира достала телефон. Зашла в банковское приложение. Отменила автоплатеж на карту матери. Палец замер над кнопкой «Заблокировать контакт». Нет, это лишнее. Пусть звонит. Пусть пишет. Кира не будет отвечать, но и прятаться не станет.
Она вспомнила слова матери: «У тебя и так всего навалом». Да, у неё было много. Но самого главного — безусловной любви — купить было нельзя. Зато можно было купить свободу от токсичных отношений. И цена этой свободы — та самая квартира на Ленинском — показалась ей сейчас ничтожно малой по сравнению с тем покоем, который она только что отстояла.
На следующий день Кира поехала в офис. Она вошла в переговорную, где её ждали партнеры, уверенная, собранная, безупречная.
— Кира Сергеевна, вы выглядите отлично, — заметил один из инвесторов. — Словно гора с плеч свалилась.
— Так и есть, — улыбнулась Кира. — Я просто провела генеральную уборку. В жизни.
Вечером ей позвонил Слава.
— Слышь, Кир, — начал он без приветствия, голос был пьяным и агрессивным. — Мать приехала вся в слезах. Ты че творишь? Говорит, ты нас кинула?
— Я вас не кинула, Слава. Я вас отпустила. В свободное плавание.
— Да ты… да мы… Ты понимаешь, что мне жить негде?! У меня ребенок будет!
— У тебя есть руки, ноги и голова. Хотя насчет последнего я не уверена. Иди работать, Слава. Грузчики, таксисты, курьеры — вакансий море.
— Я тебе это припомню! — заорал он в трубку. — Жмотина! Тварь!
Кира нажала отбой. Странно, но его крики больше не задевали. Раньше она бы бросилась помогать, чувствуя вину за свой успех. Но фраза, сказанная матери, стала для неё мантрой. «Да, я богата. И это моё».
Она не украла эти деньги. Она не выиграла их. Она обменяла на них свою молодость, здоровье и личную жизнь. И никто, даже «родная кровь», не имеет права обесценивать этот обмен.
Через месяц Кира продала квартиру на Ленинском. Деньги она вложила в новый проект — строительство реабилитационного центра. Не для того, чтобы замолить грехи, а потому что так хотела. Это было её решение. Её богатство. И её право распоряжаться им так, как она считает нужным.
Мать больше не приезжала. Соседи передавали, что Лариса Дмитриевна всем рассказывает, какая у неё ужасная дочь, выгнавшая мать на улицу. Кира не оправдывалась. Она знала правду.
Однажды, просматривая почту, она увидела письмо от матери. Тема: «Прости». Кира открыла его, ожидая извинений. Внутри был короткий текст: «Славу посадили за долги. Нужны деньги на адвоката. Это твоя вина. Переведи 500 тысяч срочно».
Кира удалила письмо. Закрыла ноутбук. И пошла в сад, где садовник высаживал новые розы.
— Сажайте белые, — попросила она. — Хочу, чтобы всё было светлым.
Жизнь продолжалась. И теперь она принадлежала только ей.
