— Я не дам квартиру, мама, — твердо сказала Кира. — Я могу помочь с арендой на первое время. Могу помочь найти работу. Но дарить недвижимость я не буду.
Лариса Дмитриевна изменилась в лице. Её глаза сузились, губы превратились в тонкую нитку. Она полезла в свою необъятную сумку.
— Ах так… Не дашь, значит? По-хорошему не хочешь?
Она достала папку с бумагами и бросила её на кофейный столик.
— Что это? — не поняла Кира.
— Это документы. Я была у юриста. Ты знаешь, что я пенсионерка, инвалид второй группы? По закону я имею право на алименты от детей. И на долю в твоем имуществе, если докажу, что нуждаюсь.
Кира рассмеялась. Это был нервный, горький смех.
— Мама, ты серьезно? Ты хочешь судиться со мной? Ты получаешь от меня сто тысяч в месяц. У тебя своя квартира, дача, полный соцпакет. Какой суд признает тебя нуждающейся?
— А я скажу, что ты мне не помогаешь! — выпалила мать. — Что переводы эти — это долги ты мне возвращала! Что я голодаю! Свидетелей найду, соседей, они подтвердят, что я в старом пальто хожу! Позорить тебя буду на весь город! К партнерам твоим пойду, расскажу, какая ты бессердечная дочь!
Кира смотрела на женщину, которая её родила, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Последняя надежда на то, что её любят просто так, а не как ресурс. Мать не просто просила — она пришла грабить. Шантажировать. Угрожать.
— Ты готова уничтожить мою репутацию ради Славы? — тихо спросила Кира.
— Я готова на всё ради справедливости! — пафосно заявила Лариса Дмитриевна. — У одного густо, у другого пусто — это не по-божески! Ты обязана делиться! Бог велел делиться!
— Бог не велел потакать паразитам, — Кира встала. Она подошла к окну, глядя на серые струи дождя. Ей нужно было успокоиться. Гнев застилал глаза, но она знала: если сорвется, мать победит. Она выставит себя жертвой, а Киру — истеричкой.
Кира обернулась. Её лицо было спокойным, но в глазах стоял холод.
— Значит, так, мама. Слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду.
Она подошла к столу, взяла папку с «документами» и, даже не открывая, бросила её обратно в сумку матери.
— Никакой квартиры Слава не получит. Ни моей, ни съемной за мой счет. Более того, с этого дня я прекращаю ежемесячные переводы тебе на карту.
Лариса Дмитриевна ахнула, хватаясь за сердце.
— Ты… ты что такое говоришь? Ты убить меня хочешь?
— Нет, я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. Я не дойная корова. И не банк. Я твоя дочь, но ты, кажется, об этом забыла. Ты видишь во мне только кошелек.
— Это мои деньги! — закричала мать. — Я тебя вырастила! Я в тебя вложила! Ты обязана мне по гроб жизни! Это всё, — она обвела рукой комнату, — это всё должно быть общим! Семейным!
— Да, я богата, — отчетливо произнесла Кира, глядя матери прямо в глаза. — Нет, моё богатство не ваше. И да, мама, отобрать его — это «грабёж», даже если грабитель — родная мать.
В комнате стало так тихо, что было слышно тиканье напольных часов в холле. Лариса Дмитриевна стояла с открытым ртом, не в силах поверить, что её безотказная, вечно ищущая одобрения дочь посмела сказать такое.
— Грабёж? — прошептала она. — Ты назвала мать грабителем?
— А как это еще назвать? Ты пришла с угрозами. Ты шантажируешь меня судом и сплетнями. Ты требуешь отдать то, что тебе не принадлежит, чтобы спустить это в унитаз жизни твоего сына. Это грабёж, мама. Самый настоящий.
— Будь ты проклята! — вдруг заорала Лариса Дмитриевна, и лицо её исказилось злобой. — Чтоб тебе эти деньги поперек горла встали! Чтоб ты сдохла в одиночестве на своих миллионах! Славик — он хоть человек, у него душа есть, а ты — сухарь! Калькулятор ходячий!
— Уходи, — тихо сказала Кира.
— И уйду! Ноги моей здесь не будет! Но ты попомнишь мои слова! Когда заболеешь, когда старая станешь — никто тебе стакан воды не подаст!
— Я найму сиделку, — устало ответила Кира. — Уходи, мама. Такси я вызвала. Оно ждет у ворот.
Лариса Дмитриевна схватила свою сумку, едва не опрокинув вазу. Она вылетела в холл, на ходу надевая плащ.
— Я в суд подам! — кричала она уже из прихожей. — Я тебя по миру пущу!
