— Нет, Антон, — Марина покачала головой. — Извиняться я не буду. И объяснять ничего больше не буду. Вы оба можете уйти.
— Ты меня тоже выгоняешь? — в голосе Антона прозвучало искреннее изумление. Он явно не ожидал такого развития событий. — Марин, ты чего? Это же наш дом!
— Это мой дом, — поправила она. — Ты здесь только прописан. И то, потому что я сама предложила. Сейчас я жалею об этом.
— Вот! — торжествующе вскрикнула свекровь. — Я же говорила тебе, сынок! Она тебя использует! Женился на бесприданнице, думал — любовь, а она тебя за деньги держит! За квадратные метры!
Марина устало потёрла виски. Голова начинала болеть.
— Зинаида Михайловна, если кто-то здесь кого-то использует — это вы. Вы пять лет манипулируете своим сыном. Вы настраиваете его против меня. Вы пытаетесь контролировать каждый аспект нашей жизни. А сегодня вы попытались украсть мою собственность.
— Украсть! — свекровь схватилась за воображаемое место, где должно было быть сердце. — Слышишь, Антон? Она называет меня воровкой! У меня сейчас плохо с сердцем станет!
Антон кинулся к матери, подхватил её под руку.
— Мама, тебе плохо? Может, вызвать врачей? Марина, видишь, что ты наделала? У мамы приступ!
Марина молча наблюдала за этим спектаклем. Свекровь, которая минуту назад визжала и размахивала руками, теперь картинно обмякла на руках сына, закатывая глаза. Это было настолько фальшиво, настолько откровенно наиграно, что Марина почувствовала не жалость, а отвращение.
— Никакого приступа у неё нет, — сказала она ровно. — Это представление. Она устраивает такое каждый раз, когда не получает желаемого. И ты каждый раз ведёшься, как маленький.
Антон поднял на неё глаза, полные обвинения.
— Ты бессердечная, — прошептал он. — Я тебя не узнаю.
— А я тебя, наоборот, наконец узнала, — ответила Марина. — И знаешь, что я вижу? Взрослого мужчину, который до сих пор держится за мамину юбку. Который готов предать жену ради одобрения матери. Который привёл в наш дом нотариуса, чтобы лишить меня всего, что у меня есть.
Она подошла к входной двери и распахнула её.
— Уходите. Оба. Сейчас.
Свекровь мгновенно выпрямилась — от мнимого приступа не осталось и следа. Глаза её сверкали злобой.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она. — Антон разведётся с тобой. И ты останешься одна, старая, никому не нужная. Никто тебя не возьмёт.
— Возможно, — согласилась Марина. — Но зато я останусь в своей квартире. И без вас обоих.
Антон взял мать под руку и повёл к двери. На пороге он обернулся.
— Я заберу вещи завтра, — сказал он тоном оскорблённого достоинства. — Надеюсь, к тому времени ты одумаешься.
— Не одумаюсь, — Марина покачала головой. — Вещи собери до вечера воскресенья. После этого я сменю замки.
Дверь захлопнулась. Марина повернула ключ в замке, задвинула защёлку и прислонилась спиной к холодному металлу. Сердце колотилось где-то в горле. Руки начали дрожать — адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную, звенящую лёгкость.
Она ждала слёз. Ждала отчаяния, сожаления, страха. Но ничего этого не было. Было только облегчение — огромное, всепоглощающее облегчение, какое испытывает человек, наконец сбросивший с плеч неподъёмную ношу.
Пять лет она пыталась угодить свекрови. Пять лет она оправдывала слабость мужа. Пять лет она надеялась, верила, ждала. И всё это время свекровь планировала отобрать у неё единственное, что принадлежало ей по праву.
