«Моя первая невестка лучше готовила», — говорила свекровь, пробуя приготовленный Мариной борщ. «В наше время девушки умели вести хозяйство», — вздыхала она, проводя пальцем по полке в их гостиной. «Павлику нужна хозяйственная жена, а не офисная мышка», — это было сказано прямо в лицо, когда Марина получила повышение на работе.
И каждый раз Павел отмалчивался. Или отшучивался. Или просил не обращать внимания. «Мама не со зла», «У неё такой характер», «Она привыкла всё контролировать». Оправдания сыпались одно за другим, а Марина училась улыбаться сквозь боль и делать вид, что всё в порядке.
— Знаешь что? — Павел схватил куртку с вешалки. — Я не буду это слушать. Разберись сама со своими истериками.
— К матери. Хоть там меня не будут обвинять во всех смертных грехах.
Дверь хлопнула так громко, что задрожали стёкла в серванте. Марина осталась одна в пустой квартире. Она медленно опустилась на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к стене. Слёзы высохли, оставив только жгучую пустоту внутри.
Телефон зазвонил через час. Номер Валентины Петровны высветился на экране как приговор. Марина долго смотрела на мигающий дисплей, потом всё же ответила.
— Павел у меня, — голос свекрови был холодным и властным. — И останется здесь, пока ты не научишься вести себя как нормальная жена. Устраивать истерики из-за невинного замечания — это недостойно.
— Невинного замечания? Вы назвали меня пустоцветом перед всеми родственниками!
— Я сказала правду. Три года брака, и никаких результатов. Любая нормальная женщина уже родила бы. А ты только и умеешь, что бегать по своим офисам да изображать из себя бизнес-леди. Мой сын заслуживает настоящую женщину, которая подарит ему детей, а не карьеристку.
— Что я не знаю? Что вы ходили по врачам? Павел мне всё рассказал. И что врачи сказали, что всё в порядке. Значит, дело в нежелании. Ты просто не хочешь рожать, боишься испортить фигуру.
Марина задохнулась от возмущения. Как Павел мог рассказать матери о их походах к врачам? Это было их личное, интимное дело. Те бесконечные анализы, обследования, процедуры — всё это было их общей болью, их секретом. И он просто взял и выложил всё матери, как на исповеди.
— Павел не должен был…
— Павел мой сын, и он делится со мной всем. Как и должен хороший сын. А вот ты пытаешься его от меня оторвать, настроить против родной матери. Но запомни, девочка — я его растила, я его воспитала, и он всегда будет на моей стороне. Всегда.
В трубке раздались гудки. Марина медленно опустила телефон. В груди поднималась волна такой ярости, какой она никогда раньше не испытывала. Не боли, не обиды — именно ярости. Чистой, обжигающей, дающей силы.
Она поднялась с пола, прошла в спальню и достала из шкафа чемодан. Руки не дрожали. Движения были чёткими, выверенными. Платья, белье, косметика, документы. Всё самое необходимое. На туалетном столике лежало обручальное кольцо — она сняла его ещё в ресторане, когда шла в туалет отмыть размазанную тушь. Марина взяла кольцо, покрутила в пальцах. Простой золотой ободок, внутри гравировка — их инициалы и дата свадьбы.
Она вспомнила тот день. Белое платье, счастливые лица гостей, клятвы у алтаря. «В горе и в радости, в богатстве и в бедности». Павел смотрел ей в глаза и клялся быть с ней всегда, защищать и оберегать. А Валентина Петровна стояла в первом ряду и улыбалась. Тогда Марина думала, что это улыбка одобрения. Теперь понимала — свекровь улыбалась своим мыслям о том, как будет управлять их жизнью.
Кольцо со звоном упало на стеклянную поверхность столика.
Чемодан был собран за полчаса. Марина вызвала такси, накинула пальто. У двери остановилась, оглядела квартиру. Они въехали сюда два года назад, были такие счастливые. Вместе выбирали обои, спорили о цвете штор, смеялись, когда пытались собрать шкаф по инструкции. Казалось, впереди целая жизнь.
