«Ты забыла, откуда ты пришла» — с едкой насмешкой сказала Ирина Владимировна

— Я знаю, что это твоя мать. Я не потеряла рассудок. Я спрашиваю — сколько лет?

— Ну, с 2008, когда она потеряла работу и…

— Семнадцать лет, — перебила его Маша. — Семнадцать лет твоя мать живёт в этой квартире. За электричество платим мы. За газ платим мы. За интернет, которым она смотрит фильмы целыми днями, платим мы. Когда нужна была новая кухня, я переделала нашу комнату меньше, чтобы в её комнате была нормальная кровать. Я помню. Сергей встал из-за стола. Он ненавидел, когда Маша говорила о деньгах. Для него деньги были чем-то пошлым, приземлённым, они не должны были звучать вслух в хорошем обществе. Но Маша уже не могла молчать.

— Сергей, послушай меня внимательно. Я только что стала полноценным директором. Мы только что начали дышать. Мне всё ещё нужно годика два, чтобы накопить на нормальное жилище для нас. У твоей матери есть пенсия, есть жильё. У неё есть сын, который её любит. И она требует ещё 200 тысяч?

— Требует? Она не требует, она просит!

— Сергей, давай не будем притворяться. Твоя мать никогда ничего не просит. Она плачет, вздыхает и вбивает тебе в голову чувство вины. Это другое. Это хуже. И я больше не буду это спонсировать. Мы не можем.

Сергей посмотрел на неё холодно, как будто смотрел на незнакомку, которая только что оскорбила его.

— Мама тебя и на дух не переносит, и это был один из немногих поводов, чтобы она подумала, что ты хорошая жена. Оказывается, это тоже ловушка. Ты просто жестокая.

Маша хотела ответить, но он уже вышел в спальню и закрыл дверь.

Следующие дни были пропитаны ледяным молчанием. Сергей спал отдельно, говорил только о необходимом, а его взгляд был полон такого презрения, что Маше казалось, она задыхается в собственном доме. Каждое утро она просыпалась с чувством, будто совершила что-то ужасное. Но она не совершала ничего плохого. Она просто сказала правду.

Ирина Владимировна тоже поняла — её план провалился. На третий день она позвонила Маше (в обход Сергея, что было особенно оскорбительно).

— Маша, доченька, — её голос был полон сладкого яда, — я знаю, что Серёжа уже тебе всё рассказал. Это, конечно, мой крест. Но я не хочу быть обузой. Я просто старая женщина с протекающей крышей. Я не прошу много…

Маша закрыла глаза. Вот оно. Вот то, чего она боялась. Не гнев, не требование, а эта гадкая, скользкая манипуляция. «Обуза». «Старая женщина». «Не прошу много». Каждое слово было тщательно рассчитано, чтобы вызвать чувство вины.

— Ирина Владимировна, у вас есть деньги. У вас есть пенсия. Вы когда-нибудь работали учительницей? Да. Вы получаете пенсию? Да. Значит, вы не нищая. Вы можете взять кредит, вы можете найти, кто поправит крышу дешевле. Но вы не хотите. Вы хотите, чтобы это сделал Сергей. И сделал за свои деньги, за деньги той женщины, которую вы презираете.

В трубке воцарилось молчание. Маша продолжала:

— Я терплю вас 12 лет, Ирина Владимировна. Я слушаю ваши намёки, ваши вздохи, видела ваше лицо, когда узнали, что я из малообеспеченной семьи. И я молчала. Потому что я люблю вашего сына. Но я не буду жертвовать своим будущим, своей карьерой, своей жизнью, чтобы финансировать ваше чувство собственной важности.