— Вы нас кормите? — Марина тоже встала. — Вы приходите к нам каждые выходные без приглашения, съедаете всё, что я готовлю, критикуете мою стряпню и требуете благодарности за то, что снизошли до моей еды. Это вы называете «кормить»?
— Дима! — Галина Николаевна повернулась к сыну. — Ты это слышишь? Ты позволишь ей так со мной разговаривать?
Дмитрий молчал, сжав голову руками. Он был похож на ребёнка, который закрывает глаза в надежде, что страшное само исчезнет.
— Отвечай! — потребовала мать.
— Мама, иди домой, — тихо сказал он.
— Иди домой. Пожалуйста. Мне нужно поговорить с женой.
Галина Николаевна смотрела на сына так, словно он ударил её. Потом перевела взгляд на Марину, и в этом взгляде было обещание войны до полного уничтожения.
— Хорошо, — процедила она. — Я уйду. Но запомни, сынок: когда она тебя бросит — а она бросит, как только получит квартиру, — не приходи ко мне плакаться.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Марина и Дмитрий остались вдвоём.
— Она не права, — начал Дмитрий после долгого молчания.
— В чём именно? — устало спросила Марина, садясь обратно.
— Ты не бросишь меня из-за квартиры.
Он поднял на неё испуганный взгляд.
— Я не брошу тебя из-за квартиры, — сказала она. — Но я могу бросить тебя из-за твоей матери. Из-за того, что ты позволяешь ей вмешиваться в нашу жизнь, принимать за нас решения, устраивать «семейные советы» с юристами за моей спиной.
— Я не знал про юриста. Она сама…
— Она всегда «сама». А ты всегда «не знал», «не хотел», «не думал». Дима, тебе тридцать два года. Когда ты начнёшь жить своей жизнью?
Он молчал. И в этом молчании был ответ на все вопросы.
На следующий день Марина приняла решение. Она позвонила нотариусу и сказала, что готова принять наследство на условиях завещания. Вечером, когда Дмитрий вернулся с работы, его ждали собранные вещи. — Ты уходишь? — спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Я еду оформлять документы. Квартира требует ремонта, я буду там ночевать, приводить её в порядок.
Марина посмотрела на мужа. Он выглядел потерянным, как ребёнок в супермаркете, который отпустил мамину руку и теперь не знает, куда идти.
— А что «мы», Дима? Какие «мы»? Есть ты, твоя мама и я. Треугольник, в котором всегда кто-то лишний. И лишняя в нём явно не твоя мать.
— И я тебя люблю. Но любовь — это не только чувства. Это выбор. Каждый день ты выбираешь: встать на сторону жены или промолчать, чтобы не расстроить маму. И ты постоянно выбираешь второе.
Она взяла сумку и направилась к двери. У порога обернулась.
— Если решишь что-то изменить — ты знаешь, где меня найти. Но приходи один. И приходи уже взрослым мужчиной, а не маминым сыном.
Дверь за ней закрылась тихо.
Первую неделю в бабушкиной квартире Марина занималась уборкой и мелким ремонтом. Квартира была старая, но крепкая, как и сама бабушка. Двухкомнатная, в сталинке, с высокими потолками и толстыми стенами. Марина красила стены, меняла розетки, выбрасывала старые вещи. Физическая работа помогала не думать.
Дмитрий звонил каждый день. Сначала просил вернуться, потом просто спрашивал, как дела. На пятый день он сказал, что поругался с матерью. На седьмой — что она перестала с ним разговаривать. Марина слушала, но не комментировала. Это была его битва, которую он должен был пройти сам.
На десятый день в дверь позвонили. Марина открыла, ожидая увидеть Дмитрия. Но на пороге стояла Галина Николаевна.
— Можно войти? — спросила она. Тон был нейтральный, без привычного яда.
Марина молча отступила в сторону, пропуская её. Галина Николаевна прошла в комнату, огляделась.
— Хороший ремонт делаешь. Со вкусом.
— Спасибо, — сухо ответила Марина. — Зачем вы пришли?
Галина Николаевна села на единственный стул, который остался от бабушкиной мебели.
— Поговорить. По-честному, без игр.
— Вы умеете по-честному?
Свекровь усмехнулась.
— Умею. Когда прижмёт. А меня прижало. Сын не разговаривает со мной уже три дня. Сказал, что если я не извинюсь перед тобой и не перестану вмешиваться, он вообще перестанет со мной общаться.
