Тётя Валя на секунду растерялась – видимо, не ожидала такого отпора.
– Ты… ты мне угрожаешь?
Светлана закрыла дверь, сняла цепочку и открыла полностью – но только чтобы вручить тёте Вале листок бумаги.
– Вот. Копия заявления в полицию о самоуправстве. Имена ваших дочери и зятя там указаны. Если вы сейчас уедете спокойно – я заберу заявление. Если нет – оно уйдёт в дело.
Тётя Валя взяла бумагу дрожащими руками, пробежала глазами. Лицо её побагровело.
– Это что же выходит… ты нас всех под суд отдашь?
– Не всех. Только тех, кто решил, что моя квартира – это общий котёл.
Тётя Валя открыла рот, потом закрыла. Потом вдруг села прямо на чемодан посреди лестничной площадки и… заплакала. Не громко, не театрально – тихо, по-старушечьи, утирая слёзы концом платка.
– А куда же мне теперь? – всхлипнула она. – Дом в деревне продать не можем уже второй год. Наташка сказала: приезжай, мол, места хватит…
Светлана почувствовала укол жалости – маленький, но острый. Всё-таки тётя Валя была частью её детства: пироги с капустой, лето в деревне, запах свежего сена.
– Валентина Петровна, – она присела рядом на корточки. – Я не против помочь. Деньгами – сколько смогу. Найти съёмную квартиру – помогу с объявлениями. Но жить здесь вы не будете. Никто не будет. Больше никогда.
Тётя Валя подняла на неё заплаканные глаза.
– Даже Наташка с Костей?
Повисла тишина. Потом тётя Валя медленно встала, отряхнула юбку.
– Ладно, – сказала она неожиданно твёрдым голосом. – Сами напросились.
Она достала телефон, набрала номер.
– Наташ? Это мама. Забирай меня отсюда. Твоя Светка совсем с цепи сорвалась… Да, прямо сейчас… Нет, не пустила даже в квартиру… Всё, приезжай.
Светлана выдохнула. Значит, всё-таки приедут.
Через сорок минут у подъезда затормозило такси. Из него вышла Наташа – одна, без Сергея и детей. Лицо бледное, глаза красные.
– Свет, – начала она сразу с порога. – Мама всё не так поняла…
– Всё она так поняла, – ответила Светлана. – И ты тоже.
Наташа посмотрела на мать, потом на сестру.
– Мы можем поговорить? Наедине?
Они зашли в квартиру. Тётя Валя осталась в подъезде – гордость не позволила переступить порог.
– Света, – Наташа села на край нового кожаного дивана, который они так гордились. – Я всё понимаю. Правда. Мы перегнули. Но… у нас правда больше негде жить. Сергей кредиты выплатить не может, съёмная квартира съела все сбережения. Мы думали… ну, временно…
– Временно – это когда спрашивают, – тихо сказала Светлана. – А вы решили навсегда. И даже тётю Валю пригласили, не поставив меня в известность.
Наташа опустила голову.
– Я боялась, что ты откажешь.
– Конечно, отказала бы! Это моя квартира! Единственное, что у меня осталось после развода, после всех этих лет…
– Я знаю, – Наташа подняла глаза, и в них стояли слёзы. – Знаю, как тебе тяжело было. И вместо того чтобы помочь по-настоящему… мы воспользовались. Прости меня.
Светлана молчала. Прощение не приходило так просто.
– Мы всё вернём, – продолжила Наташа. – Мебель твою привезём. Стены перекрасим. Ремонт за свой счёт отменим. Только… не подавай в полицию. Пожалуйста. У Сергея работа, у Кости школа…
– Я заберу заявление, – сказала Светлана после долгой паузы. – Если вы завтра же начнёте вывозить свои вещи. И больше никогда – слышишь, никогда – не переступите порог этой квартиры без моего звонка и моего приглашения.
Наташа кивнула, вытирая слёзы.
На следующий день приехали грузчики. Вывозили новую мебель, барную стойку, двухъярусную кровать. Стены остались бирюзовыми – Светлана решила, что потом сама переделает, когда будет готова.
Тётя Валя уехала к дальней родственнице в Подольск. Наташа с семьёй сняли маленькую однушку на окраине – дорого, тесно, но своё.
А Светлана осталась одна в своей пустой, но наконец-то своей квартире.
Она долго сидела на полу среди коробок, потом встала, открыла окно. Осенний ветер принёс запах опавших листьев.
Телефон зазвонил – дочь из Питера.
– Мам, как ты там? Наташа что-то странное писала в семейном чате…
– Всё хорошо, солнышко, – улыбнулась Светлана. – Просто я наконец-то вернулась домой. По-настоящему.
Она положила трубку и пошла на кухню. Достала свою старую кружку с трещинкой. Заварила чай.
И впервые за долгое время почувствовала: тишина в квартире – это не пустота. Это покой.
А за окном Москва продолжала жить своей жизнью – шумная, равнодушная и такая родная.
