Она положила трубку и пошла на кухню ставить чайник. За окном всё так же падал снег. А в голове крутилась одна мысль: а как же теперь будет?
Через два дня прилетела Лена с детьми. Настя знала это, потому что мама прислала фотографию – все вместе наряжают ёлку. Лена держит младшенького на руках, старшие вешают игрушки, папа в кресле улыбается. Подпись: «Ждём тебя, доченька».
Настя посмотрела на фото и вдруг поняла – не поедет. Даже если будут умолять.
Двадцать девятого вечером мама позвонила снова.
– Настенька, мы всё поняли. Приезжай хотя бы на пару часов, под бой курантов. Мы исправим завещание, честное слово. Только приезжай.
– Доченька, пожалуйста…
– Мама, – тихо сказала Настя. – Исправить завещание – это не сложно. Сложно исправить то, что вы мне показали: что я для вас – запасной вариант. Который всегда справится. Которому ничего не надо. Потому что сильная.
– Мы не это имели в виду…
– Я знаю, что вы имели в виду. Но почувствовала себя именно так. И теперь мне нужно время.
Тридцатого утром пришло сообщение от отца – он редко писал, обычно мама. Короткое: «Прости, доченька. Мы ошиблись. Приезжай, поговорим по-человечески».
Настя прочитала и положила телефон. Включила духовку – решила испечь свой первый в жизни гусь. Купила его вчера в «Ашане», вместе с мандаринами и бутылкой хорошего шампанского. Поставила на стол одну тарелку, один бокал.
Вечером тридцать первого она сидела у окна в своей квартире. Ёлку наряжать не стала – не хотелось. Просто зажгла гирлянду на подоконнике. Телефон молчал.
В одиннадцать мама прислала видео – бой курантов, все обнимаются, дети кричат «Ура!». Лена держит бокал, улыбается в камеру. Подпись: «С Новым годом, моя девочка. Мы тебя очень ждём».
Настя посмотрела видео, улыбнулась сквозь слёзы и выключила телефон.
В полночь она открыла шампанское. Один бокал. Посмотрела в окно – салюты гремели над всем районом. Подняла бокал.
– За себя, – сказала тихо. – За то, что наконец-то выбрала себя.
А потом легла спать. И спала спокойно, впервые за много лет.
На следующий день, второго января, мама позвонила снова. Голос был совсем другой – усталый, виноватый.
– Настюша… Мы с папой всю ночь не спали. Поняли, что натворили. Приезжай, пожалуйста. Мы всё исправим. И не только бумажки. Мы правда ошиблись.
– Мы хотим, чтобы ты была с нами. Не из-за квартиры. А потому что ты наша дочь.
Настя посмотрела в окно – снег всё падал.
– Я приеду, – наконец сказала. – Но не сегодня. И не завтра. Когда буду готова.
Она положила трубку и впервые за долгое время почувствовала – теперь всё будет по-другому.
А в родительской квартире Лена убирала со стола после праздника и вдруг сказала мужу:
– Знаешь, а ведь Настька права. Они нас выбрали, потому что нам труднее. А ей… ей теперь самой тяжело. И мы все в этом виноваты.
Мама, услышавшая эти слова, вдруг заплакала навзрыд. Прямо на кухне, уткнувшись в фартук.
А Настя в своей квартире пила кофе и смотрела, как снег укрывает город. И понимала – это только начало. Начало новой жизни, где она больше не запасной вариант.
– Настя, открой, пожалуйста… Это мы.
Голос матери за дверью звучал непривычно тихо, почти шепотом. Было пятое января, вечер, на улице минус восемнадцать, а Настя только вернулась с работы и ещё не успела снять сапоги.
Она замерла в прихожей. В глазок увидела родителей: мама в старом пуховике, который носила ещё в девяностых, папа с тростью – после инсульта он стал ходить осторожнее. Оба с одним чемоданчиком на колёсиках и пакетом из «Перекрёстка».
Настя открыла дверь на цепочку.
– Как вы здесь оказались?
– Такси взяли, – мама попыталась улыбнуться, но губы дрожали. – Мы… мы к тебе. Если пустишь.
– Куда? – Настя не снимала цепочку. – У Лены же дети, просторно.
Отец кашлянул, посмотрел в пол.
– Лена с детьми улетела вчера обратно в Екатеринбург. Сказала, что нам надо самим разбираться.
Мама сделала шаг вперёд.
– Доченька… Мы всю ночь второго января не спали. Потом третьего тоже. А четвёртого собрали вещи и сказали Лене: езжай домой, мы к Насте поедем. Она нас примет или не примет – наше дело. Но сидеть там, где дочери нет, мы больше не можем.
Настя молчала. Сердце стучало так, что, казалось, слышно даже за дверью.
– У меня однушка, – наконец выдавила она. – Диван узкий.
– Нам и диван хватит, – быстро сказала мама. – Мы ненадолго. Только поговорить. По-настоящему.
Настя посмотрела на отца. Он впервые за многие годы не отводил взгляд.
– Я ошибся, Настюша, – тихо сказал он. – Думал, что справедливость – это помочь тому, кому труднее. А оказалось, что справедливость – это не обижать того, кто и так всё тянет сам.
Цепочка звякнула и упала. Настя открыла дверь шире.
Они вошли, стряхивая снег с обуви. Мама поставила пакет на пол, достала из него банку домашнего варенья, кулич, который пекла ещё до Нового года, и бутылку «Советского» шампанского» – ту самую, что всегда ставили на стол под бой курантов.
– Мы без ёлки в этом году встретили, – мама говорила быстро, будто боялась, что Настя передумает. – Лена украсила, а мы… не смогли только гирлянду включить. И всё время думали: а вдруг ты одна там, без нас…
