От этого кивка ему стало хуже, но он уже не умел останавливаться.
— И вообще… — сказал он, не глядя, — когда ты на людей выходишь, эти взгляды…
— Тебе правда надо объяснять?
Она стояла, опершись пальцами о край стола.
— Сынок, — попросила она, — не говори так.
— Ты не красивая, — сказал он, словно прорезал воздух тупым ножом. — Я ненавижу, когда ты рядом. Слова повисли. На секунду в кухне стало слышно, как капает кран.
Она не плакала. Только прошла к окну, дотронулась до шторы и сказала:
— Поняла. Больше не буду выходить.
Потом добавила, совсем тихо:
— Прости, если стыдила тебя. Ночью он лежал с открытыми глазами и считал — вдох, выдох, вдох, выдох. В темноте шрам казался почти не виден, но слово «ненавижу» не убиралось пыльной тряпкой. Оно светилось, как циферблат часов. Осенью он не приехал. Сказал, что «много работы». На самом деле бежал от собственного голоса. В институте крутились сюжеты, практики, странные редакции с линолеумом и запахом кофе из термоса. В одном из выпусков им дали тему: «Люди, которые умеют молчать». Он снял библиотекаря, старого часовщика и женщину, которая шила мягкие игрушки на дому. Публика лайкнула. Он выдохнул. Сработало. Звонки матери стал принимать реже. Отвечал сообщениями: «всё ок», «не переживай», «позвоню позже». Она слала смайлики — смешные, не к месту, как будто из другой эпохи. Один раз прислала фотографию — кружка с чаем у окна. Подпись: «Жду». Он не ответил. Зимой позвонила тётя Лида. Голос у неё был непривычно осторожный, без обычной бравады:
— Сынок, ты приедешь?
— Лида, у меня эфир через час.
— Тогда после эфира. Мать в больнице.
— Сердце пошалило. Врачи говорят — ничего критического, но надо бы тебе быть. Он сорвался. Электричка, тёмное стекло, в отражении — его лицо и чужой город, сбитый в одно пятно. В больнице пахло хлоркой и дыханием.
Она лежала, прикрытая тонким одеялом. Лицо — спокойное, чуть усталое, шрам бледнее обычного.
— Приехал, — сказал он.
— Я знала, — улыбнулась она. — Я тебя ждала. Он сел, взял её за руку. Кожа — тёплая, лёгкая, как лист.
— Прости меня, — сказал он.
Она действительно не помнила. Или решила забыть. Он не спросил. На тумбочке лежала стопка бумажек. Верхняя — старая, пожелтевшая. Он наугад повернул и увидел: «Выписка из истории болезни. Год —…». Ровные печатные буквы лезли в глаза. «Термические ожоги верхних конечностей. Резаная рана левой щечной области. Перевязки. Наблюдение». Внизу — дата, когда ему было два. — Это что? — спросил он, голос сел.
— Не трогай, — сказала она мягко. — Старое.
Она отвела взгляд к окну:
— Неважно. Всё хорошо. Он не отстал. Дождался, когда она уснула, пошёл на пост, попросил медицинскую карту «для родственника». Медсестра пожала плечами:
— Это не отсюда, это кто-то принёс.
На карте — чужая подпись: «Л. А.», знакомый аккуратный почерк. Тётя Лида. Он вышел в коридор и набрал её:
— Откуда ты взяла эти бумаги?
— Из маминой коробки, — сказала Лида. — Думала, пригодится врачу.
Слово упало, как ведро.
— Ты был маленький. На кухне загорелось масло. Шторы вспыхнули, дым. Мать закрыла тебя собой, схватила и побежала. Дверь заклинило, она окно выбила. Стекло полоснуло по щеке. Она не отпускала тебя. Так и вынесли.
— Почему она никогда не говорила?
— А что тут говорить? — Лида вздохнула. — Жили дальше. В трубке стало тихо. Он держал телефон и смотрел на свою руку: пальцы дрожали, как нитки у швеи. Весной её выписали. «Всё нормально, возраст, сердце», — врач говорил вежливо, как будто извиняясь за слова. Он привёз её домой. В прихожей — тот же коврик, в комнате — та же занавеска. На кухне — кружка с надбитым краем.
— Я суп сварю, — сказала она. — Твой любимый.
— Ты устал после дороги. Сядь. Он не сел. Нарезал морковь, как в детстве, когда нож казался тяжёлым. Она подливала воду, щурилась, чтобы не попало в глаза.
— Это правда… про окно?
— Давно было. Ты не помнишь.
— Я помню запах гарей.
— И хорошо. Значит, помнишь правильно.
— Почему ты мне не сказала?
— А зачем тебе это было знать?
— Чтобы… не говорить тебе глупостей.
Она положила ложку, аккуратно, на край тарелки.
— Глупости — это то, что сказано. А то, что не сказано, — это тишина. В тишине иногда легче жить. Он понял, что не умеет дышать. Воздух в кухне стал густым, как суп, не пролезал внутрь.
— Прости меня, — сказал он.
— Любой «прости» — правильное, — улыбнулась она. — Давай есть, пока тёплое. Летом у него началась практика на телеканале. Он впервые попал в прямой эфир — короткие включения «с места событий»: ярмарки, аварии без жертв, девочка, которая выиграла олимпиаду по химии. Он держал микрофон, говорил уверенно, будто всю жизнь только это и делал.
Его заметили. Поставили в вечерний блок «людские истории».
— Ничего трагического, — предупредила редактор. — Плач в кадре не нужен.
