Слова мужа ударили больнее, чем пощечина. Они повисли в воздухе, тяжелые и липкие, заполнив собой уютную кухню, где мы двадцать пять лет завтракали, обедали и строили планы на старость.
— У нее будет сын, Света. Наследник. А у тебя… у тебя только морщины и вечное недовольство, — Игорь произнес это спокойно, даже буднично, словно обсуждал необходимость замены зимней резины. Он стоял у окна, не глядя на меня, и вертел в руках ключи от машины. — Уходи. Квартира записана на меня, ты знаешь. Даю тебе неделю на сборы.
Я сидела за столом, онемевшая, чувствуя, как холод ползет от кончиков пальцев к сердцу. Внутри что-то оборвалось. Двадцать пять лет. Четверть века я стирала его рубашки, готовила его любимое рагу, лечила его простуды и терпела его вспышки гнева. Я поддерживала его, когда он начинал бизнес в девяностых, когда мы считали каждую копейку. Я была рядом, когда он взлетел, и когда падал. А теперь? Теперь я была просто старой мебелью, которую пора вынести на свалку, чтобы освободить место для чего-то нового и блестящего.
— Игорь, — мой голос дрожал, но я заставила себя поднять голову. — Ты серьезно? Ты выгоняешь меня из нашего дома? Из дома, который мы строили вместе?
Он наконец повернулся. В его глазах не было ни жалости, ни сожаления. Только раздражение.
— Это мой дом, Светлана. Юридически. И я хочу привести сюда свою семью. Настоящую семью. Алисе нужен комфорт, ей вредно волноваться. Она носит моего сына. Ты понимаешь? Сына! То, чего ты так и не смогла мне дать.
Это был удар ниже пояса. Наш единственный ребенок, наша дочь Леночка, погибла в аварии десять лет назад. Мы пережили это горе вместе, как мне казалось. Но, видимо, для Игоря это была лишь моя вина, мой недостаток.
Я встала. Ноги были ватными, но я держалась прямо.
— Хорошо, Игорь. Я уйду. Но запомни этот момент. Ты сейчас разрушаешь не просто брак, ты разрушаешь свою жизнь.
Он лишь усмехнулся, бросив ключи на стол.
— Не драматизируй. Тебе пятьдесят два. Твоя жизнь уже прошла. А моя только начинается.
Неделя сборов была похожа на ад. Я механически складывала вещи в коробки. Книги, фотографии, одежда. Каждый предмет вызывал волну воспоминаний, которые теперь причиняли физическую боль. Игорь в это время демонстративно не ночевал дома, вероятно, проводя время с той самой Алисой. Я видела ее фото в соцсетях: пухлые губы, нарощенные ресницы, вызывающие наряды. Ей было от силы двадцать три. Ровесница нашей погибшей дочери. От этой мысли становилось тошно.
Когда я выносила последнюю коробку, в дверях появился Игорь с Алисой. Она держала его под руку, победоносно оглядывая прихожую.
— Ой, Игорек, тут, конечно, все менять надо, — протянула она капризным голосом. — Этот «совок» меня угнетает. Сделаем все в стиле хай-тек, правда, милый?
— Конечно, котенок. Все, как ты захочешь, — он поцеловал ее в макушку, даже не взглянув в мою сторону.
Я прошла мимо них, стараясь не дышать одним с ними воздухом. На улице шел дождь. Я села в такси, назвала адрес съемной «однушки» на окраине, которую с трудом нашла за эти дни, и только там, в машине, позволила себе заплакать.
Первые месяцы были туманом. Я просыпалась в чужой квартире, смотрела на облупленные обои и не понимала, зачем мне вставать. Зеркало стало моим врагом. Я всматривалась в свое отражение: уставшие глаза, сеточка морщин вокруг губ, поседевшие корни волос. «У тебя только морщины», — звучал в голове голос Игоря. Я чувствовала себя старой, никому не нужной развалиной.
Спасение пришло неожиданно. Моя подруга детства, Таня, буквально ворвалась в мою жизнь, вытащив меня из депрессивного кокона.
— Так, подруга, хватит сопли жевать! — заявила она, ставя на стол бутылку вина и пакет с фруктами. — Жизнь не кончилась. Тебе всего пятьдесят с хвостиком. В Европе в этом возрасте женщины только замуж выходят и бизнес открывают. А ты себя в гроб укладываешь?
