— Так чей это ребенок? — рявкнул Борис, поднимаясь. Он был страшен. Огромный, тяжелый, с багровым лицом.
Карина попятилась к выходу, выставив перед собой сумочку как щит.
— А не твое дело, старый козел! Думал, я правда на тебя запала? На твое пузо и лысину? Да мне твои бабки нужны были! Я думала, ты лох, поведешься на беременность, квартиру отпишешь… А ты пустой! Бракованный!
Она выплюнула это слово — «бракованный» — ему в лицо и бросилась в прихожую. Каблуки застучали по паркету, потом хлопнула входная дверь. В наступившей тишине было слышно, как гудит лифт.
Борис стоял посреди гостиной, тяжело дыша. Он смотрел на пятно чая на ковре. Его руки безвольно висели вдоль тела.
— Валя… — он не поворачивался к ней. Ему было стыдно. Стыдно так, как не было никогда в жизни. — Это правда? Про стерильность?
Он рухнул на диван и закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись.
— Господи… Какой позор. Какой я идиот. Она меня развела… Как последнего лоха развела. А я уши развесил. «Любовь», «наследник»… Я ведь поверил, Валя. Я думал, я еще ого-го…
Он поднял на жену глаза, полные слез.
— Валюша, прости меня. Бес попутал. Кризис этот чертов, возраст… Страшно стало, что старость впереди. А тут она — молодая, яркая. Захотелось снова почувствовать себя героем.
Борис встал и сделал шаг к жене, протягивая руки.
— Но теперь-то все ясно. Ты меня спасла. Опять спасла, как тогда в Швейцарии. Спасибо тебе. Ты у меня самая мудрая, самая лучшая. Мы забудем это. Я тебе обещаю, я все заглажу. Я тебе новую шубу куплю, мы в круиз поедем… Валь, ну чего ты молчишь?
Валентина смотрела на него и чувствовала удивительную легкость. Словно с плеч упал огромный рюкзак с камнями, который она тащила восемнадцать лет.
— Я молчу, Борис, потому что мне нечего тебе сказать.
— В смысле? — он замер. — Ну все же закончилось! Она ушла! Мы снова вместе!
— Нет, Боря. Вместе мы были до того, как ты привел эту девку в мой дом. До того, как ты потребовал развода. До того, как ты согласился выгнать меня на дачу.
— Валя, ну я же был ослеплен! Я думал, там ребенок!
— Вот именно, — Валентина говорила тихо, но каждое слово падало тяжело, как булыжник. — Ты был готов предать меня ради ребенка. Ты был готов перечеркнуть тридцать лет нашей жизни. Ты не защитил меня. Ты привел врага в наш дом и смотрел, как она унижает твою жену.
— Незнание не освобождает от ответственности, Борис. Ты предал не просто меня. Ты предал нас. Наше прошлое. Наше будущее. И знаешь, что самое противное?
Она подошла к нему вплотную.
— Самое противное — это то, что ты вернулся ко мне не потому, что понял, что любишь. А потому, что тебя выкинули, как использованную вещь. Ты вернулся не ко мне, а в свою зону комфорта. К теплому борщу, к чистым рубашкам, к привычной жизни.
— Валя, не дури! — испугался он. — Куда я пойду?
— Это не моя проблема. У тебя есть полчаса, чтобы собрать вещи. Чемоданы на антресоли.
— Ты выгоняешь меня? Меня?! Из моей квартиры?!
— Квартира, Боря, записана на меня. Дарственная от твоей мамы, помнишь? Чтобы налоговая не придиралась в нулевых. Ты сам так решил.
Борис побледнел еще сильнее. Он совсем забыл об этом факте.
— Валя, ночь на дворе!
— У Карины, говорят, инфраструктура хорошая. Парки, поликлиники… Может, она тебя приютит? Ах да, ты же «бракованный».
Она развернулась и пошла в спальню.
— Полчаса, Борис. Потом я вызываю охрану и меняю замки.
Она зашла в свою комнату и повернула защелку. Сползла по двери на пол. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.
Из-за двери слышались крики Бориса. Он то умолял, то угрожал, то пытался давить на жалость. Слышно было, как он мечется по квартире, швыряет вещи, звонит кому-то.
Валентина сидела на полу и смотрела на свои руки. Кольцо. Обручальное кольцо с бриллиантом, которое он подарил ей на двадцатилетие свадьбы. Она медленно сняла его. На пальце остался белый след.
Через сорок минут хлопнула входная дверь. На этот раз — тяжело, обреченно.
Валентина встала, подошла к окну. Она увидела, как из подъезда вышел Борис. С двумя чемоданами и сумкой для гольфа. Он постоял под дождем, глядя на их окна, потом плюнул в лужу, сел в свою машину и уехал.
Валентина осталась одна в огромной, тихой квартире. Ей было больно. Безумно больно. Рухнула жизнь, которую она строила по кирпичику. Но сквозь эту боль пробивалось новое, незнакомое чувство.
Она больше не должна никого спасать. Она больше не должна хранить чужие тайны. Она больше не должна быть «мудрой женой», которая все понимает и все прощает.
Валентина прошла на кухню. Чайник уже остыл. Она вылила старый чай в раковину, помыла заварник до скрипа. Потом достала из холодильника бутылку дорогого шампанского, которое берегли на Новый год. Открыла с громким хлопком — пробка улетела куда-то в коридор. Налила полный бокал.
Она вышла на балкон, несмотря на холод и дождь. Москва сияла огнями. Жизнь продолжалась.
— За меня, — сказала Валентина Петровна в темноту. — За новую меня.
И сделала первый глоток своей новой жизни.
