Ваня, недолго думая, размахнулся и ударил Дениса по руке. Тарелка полетела на пол, торт размазался по «музейному» ковру.
Повисла тишина. Елизавета Петровна медленно поднялась. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Вон, — тихо сказала она. — Вон отсюда. Испортили ковер. Персидский! Анна, ты воспитала монстра. Убирайся в свою комнату вместе с ним и чтобы я вас до завтра не видела.
Сергей сидел, уткнувшись в тарелку. Он даже не поднял головы.
Анна встала. В ней что-то оборвалось. Та ниточка надежды, на которой держался ее брак, лопнула со звоном разбитой тарелки.
— Мы не пойдем в комнату, Елизавета Петровна, — голос Анны звенел сталью. — Мы пойдем отсюда насовсем.
— Ой, да куда вы денетесь, голодранцы! — захохотала Марина.
Анна молча взяла плачущего Дениса за руку, прошла в спальню, за десять минут побросала вещи в две сумки. Когда они выходили в прихожую, Сергей выбежал следом:
— Ань, ты чего? Ну покричала мама, с кем не бывает… Завтра остынет. Куда ты на ночь глядя?
— Я — к себе. В свою жизнь, где моего сына будут любить. А ты оставайся, Сережа. С мамой. Ты же так и не вырос из ее коротких штанишек.
Жизнь после этого разделилась на «до» и «после». Они скитались по съемным углам, жили в общежитии с тараканами. Анна работала на износ — дежурства, уколы на дому, мытье полов в подъездах. Но в их маленьком мире царила любовь.
Денис рано повзрослел. Он видел, как мать приходит с работы, едва передвигая ноги, и садится проверять его уроки. Он видел, как она отказывает себе в новой обуви, чтобы купить ему энциклопедию.
— Мам, я вырасту и стану врачом, — говорил он ей, прижимаясь к теплому плечу. — Я вылечу всех. И тебя, чтобы ты никогда не уставала. И у нас будет большой дом.
— Будет, сынок, обязательно будет, — улыбалась она, гладя его по темным вихрам. — Ты у меня самый лучший. Самый родной.
Отец исчез из их жизни быстро. Пару раз он приходил пьяный, жаловался, что мать его «запилила», просил денег. Потом перестал. Алименты приходили смешные — Сергей официально устроился сторожем, чтобы платить копейки, хотя продолжал работать на стройках «в черную». Елизавета Петровна всем знакомым рассказывала, что невестка-гулящая сбежала с любовником, опозорив семью.
Денис учился яростно. Он вгрызался в гранит науки с упорством человека, которому нужно доказать всему миру свое право на существование. Золотая медаль. Бюджетное место в лучшем медицинском вузе. Красный диплом. Ординатура по кардиохирургии.
Он знал, что «родные» внуки — Ваня и Лена — живут иначе. До него доходили слухи. Ваня дважды вылетал из института, разбил три машины, купленные бабушкой, и плотно сидел на шее у семьи. Лена мечтала стать моделью, потом блогером, потом дизайнером, но в итоге просто тянула деньги из бабушкиной пенсии и маминой зарплаты на бесконечные тусовки.
Время не пощадило Елизавету Петровну. В семьдесят пять лет она превратилась в высохшую, желчную старуху, которая держалась только на силе собственного высокомерия. Квартира ветшала, потому что денег на ремонт не было — все «съедали» любимые внуки.
Марина, ее дочь, постарела раньше времени, измученная капризами своих детей и собственных неудачных браков. Сергей спился окончательно и жил в маленькой комнате, превратившись в безвольную тень, которую мать шпыняла по привычке, но уже без былого огня.
Беда пришла в дождливый ноябрьский вторник.
Елизавета Петровна сидела на кухне, пересчитывая мелочь на хлеб. Пенсия кончилась три дня назад — Ванечка «одолжил» пять тысяч на «важное дело» (казино) и пропал. В груди вдруг кольнуло — резко, будто провернули раскаленный нож. Воздух стал плотным, как вата.
Она попыталась вдохнуть, но легкие не слушались. Чашка с недопитым чаем полетела на пол.
— Ваня… Лена… — прохрипела она.
В соседней комнате гремела музыка. Ваня с приятелем резались в приставку. Лена красила ногти, болтая по телефону.
Елизавета Петровна сползла со стула. Боль накрывала волнами, темная пелена застилала глаза. Она поползла к двери. Каждое движение давалось с боем.
Когда она, наконец, распахнула дверь в комнату внуков, Ваня даже не обернулся.
— Ба, закрой дверь, дует! — крикнул он, не отрываясь от экрана.
— Мне… плохо… Скорую… — прошептала она и уткнулась лицом в тот самый персидский ковер, который когда-то берегла больше людей.
— Да хватит придуриваться, ба! — фыркнула Лена. — Опять внимания требует. Вчера тоже «сердце кололо», когда я про новый айфон заикнулась.
Они поняли, что все серьезно, только через полчаса, когда бабушка перестала хрипеть и затихла.
Скорая ехала долго. Врачи, уставшие и циничные, диагностировали обширный инфаркт и критическое состояние клапанов.
— В реанимацию, срочно. Но шансов мало, возраст, запущено все, — буркнул фельдшер.
В городской больнице Елизавету Петровну положили в коридоре — мест в палатах не было. Она лежала на продавленной каталке, накрытая серым одеялом, и смотрела в потолок, с которого сыпалась штукатурка. Мимо бегали медсестры, стонали больные, пахло лекарствами и безнадежностью.
Она не умерла сразу только благодаря своей железной воле. Ей нужно было увидеть родных. Они должны прийти. Они помогут. Она же все для них сделала!
На второй день пришла Марина. Она выглядела раздраженной.
