В палате роддома №4 пахло хлоркой, кипяченым молоком и тревогой. Елизавета Петровна Корнилова стояла посреди комнаты как монумент самой себе — в дорогом кашемировом пальто, несмотря на духоту, с идеально уложенной прической и поджатыми губами. Она держала сверток с младенцем на вытянутых руках, словно это была не живая душа, а мешок с чем-то дурно пахнущим.
— Ну и что это? — ее голос, холодный и скрипучий, разрезал тишину.
Анна, бледная, с темными кругами под глазами после тяжелых двенадцатичасовых родов, сидела на краю высокой больничной койки. Она судорожно теребила завязки казенного халата, боясь поднять глаза.
— Это сын, Елизавета Петровна. Денис.
— Я вижу, что не дочь, — фыркнула свекровь, брезгливо отгибая уголок пеленки мизинцем с массивным золотым перстнем. — Я про другое спрашиваю. В кого он такой… чернявый? У Сереженьки в роду все как на подбор: русые, глаза небесные, кожа фарфоровая. А этот? Смуглый, глаза — угольки, нос картошкой. Не наша порода. Совершенно не наша.
Сергей, муж Анны, стоял у окна, переминаясь с ноги на ногу. Он был красивым мужчиной — той самой «фарфоровой» красоты, которой так гордилась его мать, но сейчас он выглядел жалким. Он не смотрел ни на жену, ни на первенца. Он смотрел на мать, ловя каждое изменение ее мимики.
— Мам, ну врачи говорят… — начал было он неуверенно.
— Врачи! — перебила Елизавета Петровна. — Я жизнь прожила, я людей насквозь вижу. Генетику не обманешь, Сережа. От осинки не родятся апельсинки. Я тебе сразу сказала: не пара она тебе, простушка деревенская. В ней породы нет, одна земля под ногтями. Вот и результат. Нагуляла, поди, пока ты в командировках по своим объектам мотался?
Анна почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, удушливый ком.
— Как вам не стыдно… — прошептала она, и слезы брызнули из глаз. — Он же ваш внук. Ваша кровь. Посмотрите на пальчики, на форму ушей — вылитый Сергей…
— У Корниловых уши другие! — отрезала свекровь и сунула ребенка в руки подошедшей медсестре так резко, что та едва успела перехватить сверток. — Пошли, Сережа. Мне здесь душно. Атмосфера… грязная.
Она развернулась и вышла, гулко цокая каблуками по кафельному полу. Сергей виновато глянул на рыдающую жену, пожал плечами — мол, ну ты же знаешь маму, потерпи — и поспешил следом.
Так началась жизнь Дениса с клеймом «неродного».
Первые пять лет жизни мальчика превратились в затяжную, изматывающую войну. Молодая семья жила в просторной трехкомнатной «сталинке» Елизаветы Петровны. Квартира напоминала музей: тяжелые бархатные портьеры, хрусталь в сервантах, который нельзя трогать, ковры, по которым нельзя бегать.
Елизавета Петровна установила жесткую иерархию. На вершине была она. Чуть ниже — ее дочь Марина и ее дети, «правильные» двойняшки Ванечка и Леночка, родившиеся годом позже Дениса. Сергей был где-то посередине, в роли вечного пажа. А Анна и Денис занимали место где-то между прислугой и нежелательными квартирантами.
Любовь бабушки распределялась строго по «породе». Ванечке и Леночке покупались лучшие игрушки, им разрешалось прыгать на диванах («Дети развиваются!»), им прощались разбитые чашки («На счастье!»). Дениса же наказывали за любой проступок ледяным молчанием или ядовитыми комментариями.
— Не чавкай, — шипела она за обедом трехлетнему ребенку. — Хотя чего ожидать? Мужицкие гены.
— Не трогай пианино, ты его расстроишь своими грубыми пальцами. Ванечка, иди поиграй бабушке гамму.
Анна терпела. Терпела ради мужа, надеясь, что он повзрослеет, что они накопят на ипотеку. Она работала медсестрой в две смены, брала подработки, приходила домой, падая от усталости, чтобы услышать: «Опять полы в прихожей плохо помыла. Грязь разводишь».
Сергей же предпочитал не вмешиваться. Вечерами он сидел в гостиной с мамой, пил чай из фарфоровых чашек и слушал ее рассказы о великом прошлом семьи Корниловых. Когда Анна пыталась пожаловаться на несправедливость, он морщился:
— Ань, ну не начинай. Мама старой закалки, она добра желает. Просто ты… ну, ты правда иногда грубовата. Будь мягче, и она оттает.
Но она не оттаяла. Апофеоз случился на пятилетие Дениса.
Анна потратила последние отложенные деньги, чтобы накрыть стол. Она испекла торт, украсила комнату шарами. Пришли Марина с детьми и, конечно, Елизавета Петровна во главе стола.
Денис, нарядный, в белой рубашечке, сиял. Он ждал подарка от бабушки. Ванечке на прошлой неделе она подарила огромную железную дорогу.
— Бабушка, — тихо сказал мальчик, когда все сели за стол. — А ты поиграешь со мной сегодня?
Елизавета Петровна медленно отложила вилку.
— У меня мигрень от твоего шума, — сказала она, не глядя на внука. — И вообще, Анна, торт сухой. Ты коржи пропитать забыла? Экономишь на продуктах?
— Я старалась, — тихо ответила Анна.
Тут в комнату влетел Ваня. Он был толстым, избалованным ребенком, который привык получать все сразу.
— Хочу этот кусок! — завопил он, тыча пальцем в кусок с самой большой кремовой розой, который уже лежал на тарелке именинника.
— Ванечка хочет, отдай, — скомандовала бабушка. — Ты, Денис, все равно сладкое не любишь, у тебя от него диатез будет. Наследственность плохая.
— Это мой кусок! — впервые в жизни возмутился Денис, закрывая тарелку руками. — У меня день рождения!
— Ишь ты, жадина какая! — всплеснула руками Марина. — Мам, ты посмотри! Весь в мамашу, за копейку удавится!
