Один. Потому что выгнал меня.
В комнату вошла мама. Лицо у нее было серое.
— Дочка, ты уже знаешь? По телевизору показывают…
Я кивнула, не в силах говорить. Счастливчик проснулся, подошел ко мне и начал лизать мои соленые от слез щеки. Я прижала его к себе так крепко, что он пискнул.
— Мам, он спас меня. Ты понимаешь? Этот щенок спас мне жизнь. И Игорь… Своей жестокостью он спас меня.
Надо было ехать в город. Несмотря на шок, несмотря на ненависть, я была все еще женой Игоря.
Дядя Коля, сосед, согласился отвезти нас на своей «Ниве». Дорогу почистили, но ехали мы молча. Я смотрела на мелькающие за окном березы и думала о том, как странно тасуется колода жизни. Вчера я была несчастной женщиной, которую выгнали из дома. Сегодня я — счастливейшая из людей, потому что дышу.
Город встретил нас воем сирен. К нашему дому было не пробиться — оцепление. Но даже издалека я видела эту чудовищную, зияющую рану в теле панельной пятиэтажки. Там, где висели мои любимые шторы, где стоял мой цветок в горшке, где была моя жизнь — чернела пустота. Обои в цветочек на уцелевшей стене соседней квартиры трепал ветер. Это выглядело сюрреалистично.
В больнице царил хаос. Родственники пострадавших толпились в коридорах, кто-то плакал, кто-то кричал на врачей.
Тамару Петровну я нашла возле реанимации. Она сидела на кушетке, маленькая, сгорбленная, в накинутом на плечи пальто. Увидев меня, она встрепенулась. Ее лицо, обычно надменное, сейчас было искажено горем и злобой.
— Ты! — она ткнула в меня сухим пальцем. — Явилась!
— Тамара Петровна, как он?
— Как он?! Ты смеешь спрашивать? Это ты виновата!
— Я?! — я опешила. — В чем я виновата? В том, что ваш сын выгнал меня на мороз?
— Если бы ты была дома, этого бы не случилось! — взвизгнула она, привлекая внимание медсестер. — Ты бы почувствовала запах газа! Ты бы разбудила его! У тебя нюх, как у собаки! А ты сбежала! Бросила мужа! Предательница!
— Я не сбежала. Он выставил меня за дверь. Из-за щенка. Сказал, что я нарушаю его порядок.
— И правильно сделал! Нечего грязь в дом тащить! Но ты должна была вернуться! Должна была ползать на коленях, проситься обратно! Тогда бы он впустил, и вы бы спаслись! А теперь… мой мальчик… красивый мой мальчик… — она зарыдала, закрыв лицо руками.
Я смотрела на неё и понимала: это безумие — семейное. Они оба жили в своем выдуманном мире, где они — цари, а все вокруг — челядь, обязанная обслуживать их интересы. Даже газовая труба, по их мнению, должна была подчиняться их правилам.
Вышел врач. Усталый, с красными глазами.
— Власова? Кто здесь к Власову?
— Я мать! — вскочила Тамара Петровна.
— Я жена, — сказала я, подходя.
— Ситуация тяжелая, — сказал врач, не глядя на нас. — Множественные переломы, черепно-мозговая травма, сильные ожоги спины и ног. Мы сделали все, что могли. Жизни угрозы нет, но… он останется инвалидом. Ходить, скорее всего, сможет только с опорой. Лицо тоже пострадало. Ему потребуется долгая реабилитация и постоянный уход.
Тамара Петровна схватилась за сердце.
— Только по одному. И на минуту.
— Иди ты, — сказала свекровь, вдруг злобно глядя на меня. — Посмотри, что ты наделала. Иди и кайся.
Я вошла в палату. Пищали приборы. Запах горелой плоти и лекарств был невыносим. Игорь лежал на специальной кровати, весь в бинтах. Виден был только один глаз и часть щеки.
Он был в сознании. Увидев меня, он попытался пошевелиться, но застонал.
— Пришла… — прохрипел он. Голос был слабым, но в нем все еще звучали стальные нотки. — Радуешься?
— Чему радоваться, Игорь? — я стояла у двери, не решаясь подойти. — Квартиры нет. Машины нет. Ты в больнице.
— Квартиру… дадут новую. Страховка… — он говорил с трудом. — Ты… вернешься. Будешь ухаживать. Ты обязана. Мы не разведены.
Меня поразила его уверенность. Даже сейчас, лежа в бинтах, он планировал мою жизнь. Он считал меня своей собственностью, своим бесплатным приложением-сиделкой.
— Нет, Игорь, — сказала я твердо. — Я не вернусь.
— Куда ты денешься? Кому ты нужна? Нищая, старая…
— Мне тридцать два, Игорь. И я живая. Благодаря тому, что ты меня выгнал. Ты спас меня, сам того не желая. Но теперь наш брак сгорел. Вместе с той квартирой.
— Я засужу тебя… Я отберу все… — он закашлялся.
— У нас ничего нет, Игорь. Делить нечего. Только пепел. Прощай. Пусть мама за тобой ухаживает. Она тебя любит. А я… я больше не могу.
Я вышла из палаты, чувствуя, как с плеч падает огромный, свинцовый груз. В коридоре Тамара Петровна шипела мне проклятия, но я уже не слышала. Я шла к выходу, к солнцу, к новой жизни.
Прошла зима. Снег сошел, обнажив черную, жирную землю. Деревня ожила, наполнилась звуками: мычанием коров, тарахтением тракторов, криками птиц.
Я осталась у мамы. Первое время было тяжело — не физически, а морально. Город тянул, пугал и манил одновременно. Я боялась каждого звонка, ожидая подлости от Игоря. И он пытался. Присылал адвокатов, требовал раздела моего старенького авто (единственного, что уцелело), угрожал алиментами на свое содержание как инвалида. Но юрист, которого помогла найти Света, быстро охладил его пыл: у Игоря были счета, о которых я не знала, и накопления, так что «нуждающимся» он не был. Нас развели.
