– Что? – я замерла на пороге своей квартиры. Голос мамы в трубке звучал так, будто она не просила, а выносила приговор.
– Ты всё правильно услышала, Леночка, – вмешалась Катя, видимо, телефон был на громкой связи. – Папа умер, квартира осталась тебе одной. Но мы же семья! Ты же не собираешься жить в ней одна? Сдашь – и будешь делиться. Нам с мамой тоже деньги нужны.
Я поставила сумку на пол в прихожей. Руки почему-то дрожали. Папы не стало три месяца назад. Три месяца, в течение которых я почти каждую ночь просыпалась от того, что мне снилось, как он зовёт меня по имени. Три месяца тишины, в которой я пыталась понять, как жить дальше без его звонков по воскресеньям и без его «Ленок, ты там не замёрзла?».
И вот теперь этот звонок.
– Подождите, – я постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Давайте по порядку. Папа оставил завещание. Нотариус всё прочитал. Квартира – моя.
– Завещание, завещание, – мама фыркнула так знакомо, что я буквально увидела, как она отмахивается рукой. – Он в последние годы совсем плох был, ты же знаешь. Давление, лекарства... Может, и не соображал уже, что подписывает.
– Мама, – я почувствовала, как голос становится твёрже, – папа был в ясном уме. Он сам пришёл к нотариусу. Сам всё подписал.
– Ну и что? – встряла Катя. – Мы всё равно имеем право на обязательную долю. Я читала в интернете.
Я закрыла глаза. Конечно, она читала в интернете. Катя всегда всё решала через интернет: и как лечить ребёнка, и как воспитывать мужа, и как теперь делить папино наследство.
– Катя, обязательная доля – это для несовершеннолетних или нетрудоспособных, – сказала я, стараясь не сорваться. – Ты работаешь. Мама получает пенсию. Папа всё предусмотрел.
– Ты теперь умная стала, да? – голос мамы стал ледяным. – Сидишь в своей Москве, в папиной квартире, а мы тут в области на одну пенсию выживаем.
Я посмотрела в окно. За стеклом шёл мелкий осенний дождь, и двор выглядел таким же серым, каким я себя чувствовала. Эта квартира – двухкомнатная, в старом кирпичном доме на окраине Южного Бутова – была папиным самым большим сокровищем. Он купил её ещё в девяностые, когда мы с Катей были маленькими, и всю жизнь гордился тем, что «у детей будет крыша над головой».
Я переехала сюда сразу после его смерти. Сняла свою съёмную квартиру, перевезла вещи. Потому что не могла иначе. Здесь всё было его: запах старых книг, потёртый диван, на котором он любил смотреть футбол, фотография на стене – мы с ним на море, мне двенадцать, я смеюсь, а он держит меня за плечи, будто боится, что волна унесёт.
– Мама, – я глубоко вдохнула, – я не собираюсь сдавать квартиру. Это мой дом теперь. Папин дом.
– Твой дом? – мама почти кричала. – А мы кто для тебя? Чужие?
– Вы – моя семья, – ответила я тихо. – Но это не значит, что я обязана содержать вас за счёт папиного наследства.
Повисла пауза. Потом Катя сказала уже спокойнее, с той интонацией «мы же по-хорошему»:
– Лен, ну не упрямься. Мы же не просим всё. Половина – тебе, половина – нам. Сдашь за шестьдесят тысяч, тридцать тебе, тридцать нам. Справедливо же.
Я вспомнила, как в последний год папа звонил мне почти каждый вечер. Говорил, что Катя опять просила денег «на детей», что мама жалуется на здоровье и тоже просит. Что он устал быть для всех банкоматом. Что хочет, чтобы хоть что-то осталось мне – той, которая никогда ничего не просила.
– Я подумаю, – сказала я, понимая, что это единственный способ закончить разговор сейчас.
– Думай-думай, – мама хмыкнула. – А мы пока к нотариусу сходим. Всё равно своё заберём.
Они положили трубку. Я осталась стоять в прихожей, глядя на свои руки. Ладони были холодные. (продолжение в статье)
— Я просто спросила, можно ли повесить новую картину, — тихо сказала Эля, едва слышно, будто не дома, а на чужой кухне.
— А я тебе просто ответила, — уже громче, с интонацией обиды сказала Тамара Львовна, свекровь. — Мы тут не на выставке. Не хватало ещё мазню вешать над обеденным столом.
Эля молча посмотрела на висящую там картину — выцветшую репродукцию с букетом в вазе. Вроде бы из «Леонардо Хобби». Её когда-то подарили на новоселье. И всё. С тех пор — ни одной её картины в этой квартире. Ни одного намёка, что здесь живёт художник.
Квартира принадлежала как бы им, но на самом деле — всем сразу: свекрови, свекру, сестре Тихона. Они с Тихоном купили её на этапе котлована, но с «моральной поддержкой родителей» — а это значило, что все чувствовали себя вправе вмешиваться. И вмешивались.
Тихон был мягкий, бесконфликтный. Про таких говорят — хороший, хороший но не Элин.
Или может, она когда-то верила, что таким и должен быть муж: не давит, не орёт, приходит с работы и чинит кран. Вот только с каждым годом она всё чаще чувствовала, что живёт как будто в чьей-то жизни. Не в своей.
— Элечка, а ты рассчитай, пожалуйста, за доставку. Стулья хорошие, дизайнерские! — Это сестра Тихона, Лида, прислала в мессенджер фото обшарпанных офисных стульев. — Всё равно у нас в кабинете ремонт, а у вас кухня большая, влезут.
Влезут. И влезли. Рядом с белым икеевским гарнитуром теперь красовались четыре одинаково обтёртых стула с серым дерматином.
Один, правда, скрипел при каждом движении, и Эля каждый вечер мечтала, что однажды упрётся в ногу и добьёт его до конца.
— Почему я так живу? — спрашивала она себя в промежутках между уроками в художественной школе. Иногда — в маршрутке. Иногда — в ночи, пока на кухне шелестела клетка с попугаями и тикали часы, подаренные свекровью.
Именно в такие вечера особенно тоскливо звучал её собственный голос:
— Дети — это не для всех, зато у нас есть творчество…
Хотя в глубине души она давно уже не чувствовала ни творчества, ни себя.
Ася появилась внезапно, как бывает с теми, кто умеет входить в жизнь с ветром перемен. Эля стояла в коридоре школы, скомкав в руке платок от масла, и смотрела в окно, когда кто-то позвал её по имени — громко, уверенно, с ноткой тепла.
— Эльвира Семёновна! Неужели это вы?
Она обернулась и не сразу узнала: Ася — та самая худенькая девочка, которая однажды нарисовала на занятии целый полигон с кранами и старыми собаками. Теперь — в кожаной куртке, с короткой стрижкой, с уверенным взглядом.
— Я теперь куратор в «Бореале». Мы делаем выставку об «исчезающих городах». Я сразу подумала о вас. Ваши ранние работы — это же воздух, пустота, фактура стен... Вы бы не хотели принять участие?
Сначала Эля смутилась. Потом отнекивалась. А потом, уже дома, лежала на диване, глядя в потолок, и впервые за долгое время чувствовала… не тревогу, не раздражение, не усталость. А желание. (продолжение в статье)
Марина в сотый раз протёрла тарелки, хотя те и так сверкали чистотой. Нервничала, как школьница перед экзаменом. Ещё бы — не каждый день собираешь дома такую ораву гостей. Муж Андрей, глядя на её метания, только посмеивался:
— Слушай, ну что ты как заведённая? Всё же готово уже.
— Ага, щас! — фыркнула Марина, снова кидаясь к столу. — Ой, салфетки криво лежат... И вазу надо передвинуть. И...
Звонок в дверь заставил её подпрыгнуть. Ну конечно, Лариса — всегда приходит первой, чтобы успеть все косточки перемыть до прихода остальных.
— Мариночка! — в квартиру буквально впорхнула Лариса, источая аромат приторных духов. — Ты просто чудо! Боже, как вкусно пахнет!
Марина скривилась, пока подруга её не видела. Вот вечно Лариска с порога про еду. Как будто дома не кормят. Хотя какое там "не кормят" — муж у неё директор крупной фирмы, живут — не жалуются.
Следом подтянулись Николаевы — Серёга с Таней, потом Светка с мужем припёрлись, запыхавшиеся — опять, небось, такси не могли поймать. Последним, как всегда, явился Пашка — старый друг семьи, вечно опаздывающий холостяк.
— Ну что, народ, — Андрей взялся за бутылку вина, — присаживаемся?
Стол ломился от закусок. Марина расстаралась — тут тебе и селёдка под шубой, и жюльен в корзиночках, и мясо по-французски, и салатов видимо-невидимо. Только все расселись, а Лариса уже командует:
— Мариш, а положи-ка мне вон того салатика! И курочки запечённой... Ой, а это что такое? Давай и его тоже!
— Да ты что, — хохотнул Пашка, — на двух стульях сразу усидеть хочешь?
— А я, между прочим, — Лариса промокнула губы салфеткой, — часть с собой заберу. Чего добру пропадать? Правда, Мариночка?
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот так всегда — Лариска придёт в гости и начинает: дай то, дай это, заверни, упакуй... Будто не в гости пришла, а в ресторан с доставкой на дом. (продолжение в статье)
