— Какая же ты клуша косорукая, — Виктор Сергеевич скривил рот, глядя на невестку. – Была б моя воля, выставил бы вон, а сыну другую нашел!
— Папа, прекрати, пожалуйста, — Костя едва сдерживался, чтобы не нагрубить отцу. Но того уже было не остановить.
— А ты, сын, куда смотрел? Что, других женщин не нашлось? Они ж по улице как рыбы косяками ходят! Нет – выбрал эту. Клушу безрукую, — такие разговоры свекор заводил лишь когда дома не было жены.
— Хватит, — остановил его Костя. – Почему ты постоянно нападаешь на мою жену?
— Может, потому что она — мышь серая! Еще и делает из тебя подкаблучника! Настоящий мужчина должен быть вольных охотником, а не сидеть дома и в рот жене заглядывать.
Яна грустно усмехнулась на кухне. Увы, этот разговор она слышала не в первый раз. Виктор Сергеевич гордился своей брутальностью и маскулинностью. Свекр постоянно демонстрировал, какой он независимый, гордый, грубый и вообще – вожак стаи. В отпуск всегда ездил один. Его жена, Мария Алексеевна, оставалась дома с тремя сыновьями. Если же она куда-то тоже хотела съездить, Виктор Сергеевич обязательно цеплял к ней «прицеп» — так он называл сыновей.
— Ты, Костик, посмотри на старших братьев, Борьку и Ромку. Вот они – настоящие охотники! Не жены – картинки! С ними в свет не стыдно выйти! И тебе нужна такая же, яркая, а не эта, — Виктор Сергеевич снова скривил лицо, словно откусил лимона.
— Папа, это уже переходит все границы! Ты же сам уговаривал нас с Яной, чтобы мы жили с вами, а теперь выживаешь их дома, – Костя, наконец, не вытерпел.
Яна продолжала готовить котлеты и в это же время вспомнила, как однажды случайно встретила Бориса и Романа. С деверьями у нее сложились теплые отношения. Тогда у них состоялся важный разговор. Старшие братья, оказывается, завидовали Костику!
— Эх, один Костик из нас троих не поддался батиному воспитанию, — тогда заявил Борис, глядя Яне в глаза. – Ты, Янка, красивее моей Ксюхи. И не спорь. Я когда ее первый раз без косметики увидел, решил, что белочку словил.
Борис, самый высокий и широкий из братьев, загоготал, довольный своей шуткой. А потом еще раз посмотрел Яне в глаза.
-Ты настоящая, искренняя, да еще и готовишь хорошо. Костик рядом с тобой превращается в настоящего мужчину, а не горе-охотника, как наш папаша.
— Борис прав, — кивнул головой Роман. Из трех братьев он был самым красивым и хитрым. – Моя Анжела тоже только внешне хороша. А характер – тьфу… И деньги тянет… тянет… Сил никаких уже нет на ее косметику работать.
— Ребята, так вы ж сами жен выбирали, — спокойно тогда улыбнулась Яна. – Чем думали-то?
— Так батя учил… Одобрил невест. А мы глупыми были, — виновато улыбнулся Борис.
— Костик твой поперек отцовского мнения пошел. И оказался прав, — добавил Роман.
Яна смотрела на деверей: оба сидели задумавшись, словно пытались в головах своих доказать теорему Ферма.
— Что, хотите разводиться? – усмехнулась она. – А как же трофей?
— Да кому они нужны? Хочется жить с обычной ласковой женщиной, а не куклой, — махнул рукой Роман.
Вот и сейчас Яна усмехнулась, когда Виктор Сергеевич упомянул старших сыновей. Судя по всему, он не знал о том, что у парней творилось в семьях. А свекор между тем продолжал.
— Да! Ты подкаблучник! Нет, чтобы завоевать красотку – остановился на первой попавшейся.
— Папа, я не охотник. Я люблю Яну. (продолжение в статье)
— Нет, ну это надо?! Он мне так сказал! Мне! Да он вообще обнаглел, чтобы такие вещи заявлять!
Лиза была вне себя от злости. А если она была вне себя — то пиши, пропало. Комплекция у Лизки была внушительная, чего не скажешь про её мужа, при взгляде на которого на ум приходит только одно слово, весьма не благозвучное: «плюгавый»… Но как-то они вместе уживались уже десять лет. Муж, конечно от Лизки терпит всякое: и скандалы, и иногда рукоприкладство, чего уж греха таить, но, похоже, что какие-то чувства у него к жене ещё остались, а сама Лиза, хоть и шумная, но тоже мужа своего любит, просто характер у неё такой и натура горячая.
После рождения сына, пять лет назад, она не работает, поэтому Лиза — домохозяйка. (продолжение в статье)
— Ты вообще понимаешь, что я решила? — голос матери прозвучал сухо, как треск ветки. — Нет, не понимаю, — Лена отложила вилку и подняла глаза. — Скажи прямо. — Квартиру я отдаю Наташе. Им с Витей и детьми негде дышать. А я к тебе переезжаю. У тебя место есть.
В комнате повисла тишина, в которой отчётливо слышно, как тикают дешёвые настенные часы. На подоконнике сиротливо стоял горшок с фикусом, забытым после последнего ремонта. Лена моргнула, будто от пыли попавшей в глаза.
— Мам, ты в своём уме? — наконец произнесла она. — Не смей со мной так говорить, — отрезала Анна Ивановна. — Я не вчера всё решила. Наташка с детьми мучаются, а ты одна живёшь в двух комнатах. Где справедливость? — Справедливость, мам, в том, что я эту квартиру покупала семь лет в ипотеку. Ты хоть раз подумала, как мне это далось? — Ой, не начинай, — махнула рукой мать. — Все платят, и ничего. Не о себе думай, а о семье.
Лена медленно поднялась из-за стола, будто тело стало тяжелее. Она прошла к окну, отдёрнула занавеску. Октябрьский вечер обсыпал улицу золотыми листьями, машины замирали на светофоре, где-то внизу визжали тормоза. Её город — Петербург, всегда хмурый и терпеливый. Как и она.
— Мам, — тихо сказала Лена, не оборачиваясь. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — Да чего ты драматизируешь? Жить будем вместе. Я же не чужая тебе. — Вот именно, — усмехнулась она. — Не чужая. Но и не та, кто спрашивает, чего я хочу.
Мать тяжело опустилась на стул, сняла очки, протёрла их краем кофты. — Лен, я старею. Одной тяжело. Холодно. Соседи новые какие-то, хамы. А у тебя уютно, чисто. И к тому же ты всё равно вечно на работе. Я хоть порядок наведу. — Не надо, мам. У меня всё в порядке.
Анна Ивановна поджала губы, глядя на дочь, как на капризного ребёнка. — Ты неблагодарная. Всё детство я на тебе пахала, чтоб люди не смеялись. А теперь, значит, на старости лет я никому не нужна? — Мам, ты же не на улице. У тебя своя квартира. — Была, — бросила мать коротко. — Завтра у нотариуса оформляем. Наташке нужнее.
Лена замерла, чувствуя, как по спине прошёл холод. — Завтра? Ты даже не спросила меня. — А зачем? Моё жильё — моё решение. Ты всё равно в стороне.
Она услышала это как пощёчину. Вроде бы спокойно сказано, без злобы, но за словами стояло то, что Лена чувствовала всю жизнь: её мнение ничего не значит.
С той минуты разговор уже не клеился. Лена машинально подливала себе чай, не чувствуя вкуса. Мать рассуждала о том, как «всё правильно устроится», что «дети должны помогать родителям», что «семья — главное».
Каждая фраза звучала, как старый лозунг, затёртый временем.
В голове у Лены всплывали картинки из детства. Та же кухня, только вместо пластикового стола — старый клеёнчатый, пахнущий уксусом и вареньем. Наташа бегает по комнате, мать режет салат и хвалит младшую: «Вот девочка — душа!». А Лена сидит в углу, делает уроки и слушает, как её называют «замкнутой» и «с характером в отца».
Её отец, Борис Викторович, был инженер, тихий и усталый человек. Он ушёл, когда Лене исполнилось десять, не выдержав постоянных упрёков и скандалов. С тех пор отец появлялся редко, но эти редкие встречи Лена помнила до мелочей: запах табака на его куртке, термос с горячим чаем, и то, как он всегда говорил: «Не спорь с ней, просто живи, как умеешь».
Вечером, уже дома, Лена долго сидела в темноте. Телевизор не включала. На кухонном столе лежала раскрытая тетрадь с графиком ипотечных платежей — последняя строчка, зачёркнутая красной ручкой: «Погашено».
Она так мечтала об этом моменте. Думала, что тогда наступит покой. А вместо покоя — новая война.
Телефон вибрировал на подоконнике. Сообщение от сестры:
«Лен, маме тяжело, не груби ей. Она просто хочет, чтоб всем было хорошо».
Лена усмехнулась. Конечно, «всем» — это всегда значит «Наташе». Так было и тогда, когда Лена на свои стипендии покупала продукты, потому что мать тратила деньги на новую куртку младшей. Так было, когда Лена не пошла на выпускной, потому что у Наташи был концерт, и «все должны прийти поддержать». (продолжение в статье)