Практически сразу после отъезда супруги, Андрей получил серьёзную травму – сломал ногу.
Мужчина вышел на больничный и осел в прямом смысле этого слова дома. Лида при всём желании не могла всё бросить и вернуться к мужу.
Свекровушка
Часть 1
Часть 3
К внуку Антонина Тимофеевна пришла с пустыми руками.
Лида не расстроилась – она как-то не привыкла получать приятные презенты от свекрови, а Андрей почему-то обиделся.
И даже сделал замечание матери:
— А что же ты, мама, на встречу с внуком – и без подарка? Могла бы хотя бы погремушку Димке принести!
— А ему в таком возрасте ничего не нужно, — осклабилась Антонина Тимофеевна, — я, сынок, сама сейчас в бедственном положении нахожусь, денег вообще нет!
Ты же прекрасно знаешь, что отец на развод подал и меня всего, что мог, лишил! Слава Богу, ночевать где есть. Не приходится по подъездам скитаться...
— Мама, ты, как всегда, в своём репертуаре, — усмехнулся Андрей, — на сколько я знаю, папа тебе оставил городскую квартиру, а сам переехал на дачу.
Ты у него часть накоплений отобрала! Зачем ты прибедняешься?
Антонина Тимофеевна уже собиралась было достойно ответить сыну, но её остановила Лида:
— Андрей, Антонина Тимофеевна, пожалуйста, не нужно ссориться! Ни к чему нам лишние скандалы. Пойдёмте в спальню, Димочка, наверное, уже проснулся.
Антонина Тимофеевна подошла к кроватке внука, заглянула туда и неожиданно сморщилась:
— Господи, до чего безобразный ребёнок! Андрей, ни капли нашего в нём нет! Это точно твой сын?
Лида, а он точно здоров? Поразительно похож на внука одной моей знакомой – ему при рождении диагноз ДЦП поставили!
Андрей сжал кулаки: всё, с него точно хватит! Мужчина хотел было силой вывести мать из комнаты, но его неожиданно опередила супруга.
Лида схватила свекровь за руку и резко дёрнула на себя. Антонина Тимофеевна потеряла равновесие. (продолжение в статье)
Дым сигареты за окном был густым и сизым, таким же, как настроение в этой комнате. Поминки по отцу Алексея, его сороковой день, подходили к концу. Стол, ломившийся от еды, теперь выглядел уставшим и неопрятным, как и лица собравшихся родственников. Я сидела напротив окна и ловила себя на мысли, что считаю секунды до момента, когда можно будет уйти, смыть с себя этот налипший груз притворной скорби и тягостных взглядов.
Мой свекор, Иван Петрович, был человеком суровым, и общались мы мало. Его смерть стала скорее формальным поводом для этой встречи, чем истинной причиной всеобщей печали. Главной скорбящей, конечно, была моя свекровь, Галина Ивановна. Она восседала во главе стола, и ее черное платье казалось не символом утраты, а королевской мантией. Рядом, как верная оруженосец, пристроилась сестра Алексея, Ирина.
Я пыталась поймать взгляд мужа, но он упорно смотрел в тарелку, будто разглядывая в остатках оливье тайные знаки судьбы. Он был скован и молчалив с самого утра.
— Оленька, а пироги-то ты, наверное, покупные брала? — раздался сладкий голос Галины Ивановны.
Она дотронулась до края ватрушки на моей тарелке, которую я так и не съела.
— Нет, Галина Ивановна, я сама пекла, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ага, — фыркнула Ирина, не глядя на меня. — На вкус как раз покупные. Суховатые. У мамы всегда такие пышные получались, прямо таяли во рту. Правда, мам?
Галина Ивановна вздохнула, полной грудью, как актриса на сцене.
— Что уж теперь вспоминать, Иришенька. Всему свое время. И детишки-то у Ольги сегодня какие-то нервные. Бегают, шумят. Неловко даже перед гостями.
У меня сжались кулаки под столом. Мои семилетние двойняшки, уставшие от долгого и скучного дня, полчаса назад тихо играли в соседней комнате. Это был прямой, ничем не прикрытый укол. Я посмотрела на Алексея. Он заерзал на стуле, но промолчал. Его молчание стало первой каплей, переполнившей чашу.
— Алексей, может, чаю гостям нальешь? — снова обратилась ко мне свекровь, будто мужа вовсе не существовало. — Видишь же, у тети Зины чашка пустая. Надо внимательнее быть, дочка. В такой день особенно.
Я чувствовала, как по моей спине ползет горячий румянец. Я была не жена их сына и брата, а какая-то неумелая прислуга, которая все делает не так. И этот спектакль разыгрывался специально, на публику.
И вот наступила кульминация. Галина Ивановна откашлялась, привлекая всеобщее внимание.
— Кстати, о внимании, — начала она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Иван Петрович, царство ему небесное, перед смертью успел кое-что обдумать. Он очень переживал за нашу Ирочку. Живет она с ребенком в той хрущевке, не жизнь, а мучение.
Ирина трагически опустила глаза. В комнате повисла тишина.
— Так вот, — свекровь сделала паузу для верного эффекта. — Он считал, что Ирина имеет полное право на часть той квартиры, где вы сейчас живете. Ведь это он, Иван Петрович, отдал вам тогда деньги на первоначальный взнос. По сути, это и его кровная доля.
У меня перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами. Я посмотрела на Алексея. Его лицо было белым как полотно. Он знал. Он точно знал, что эта тема всплывет.
— Какая доля? — вырвалось у меня, и голос мой дрогнул. — Эти деньги были подарком на свадьбу! Мы их не просили! Это была помощь!
— Помощь, доля, какая разница? — парировала Ирина, внезапно подняв голову. Ее глаза блестели от злорадства. — Папа вкладывался в ваше жилье. А я, выходит, на обочине. Справедливо ли это? Мама права.
— Алексей! — почти крикнула я. — Скажи же что-нибудь!
Мой муж поднял на меня испуганный взгляд. Он видел мое отчаяние, видел торжествующие лица матери и сестры. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но из него вырвался лишь жалкий лепет:
— Оль… Давай потом… Не сейчас… Не при людях…
В этот момент во мне что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Та самая ниточка, что еще связывала меня с этой семьей, лопнула. Я медленно поднялась со стула. Взгляд мой был прикован к Алексею, но он снова опустил глаза.
— Хорошо, — сказала я тихо, но так, что было слышно каждому. — После такого унижения, я не стану сидеть с твоими гостями за одним столом и улыбаться.
Я вышла из-за стола, не глядя ни на кого, и пошла к выходу. Спину я держала прямо, гордо, как солдат, покидающий поле боя, которое ему отравили. За спиной на секунду повисла гробовая тишина, а потом ее нарушил притворно-оскорбленный вздох Галины Ивановны: «Ну вот, опять она драму закатила…»
Я не обернулась. Я просто вышла в подъезд, захлопнула дверь и прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дух. А в голове стучало только одно: «Завещание? Какое завещание?»
Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Я вошла в нашу квартиру, сбросила туфли и, не разбирая дороги, прошла в гостиную. Руки дрожали, в висках стучало. Я стояла посреди комнаты, такой знакомой и безопасной, но теперь она казалась чужой. Словно тень от тех слов, что прозвучали за поминальным столом, легла на стены и мебель, изменив всё.
Я ждала. Ждала, когда заскрипит ключ в замке, когда муж переступит порог. Что он скажет? Как посмотрит? В голове прокручивались возможные варианты его поведения — от яростной защиты до горького раскаяния. Но глубже всего засела трусливая надежда, что он всё же встанет на мою сторону.
Прошло минут сорок. Наконец, я услышала осторожное щелканье замка. Дверь открылась и так же тихо закрылась. Алексей вошел в гостиную. Он не смотрел на меня, его плечи были ссутулены, вид — виноватый и подавленный. Он прошел к дивану и тяжело опустился на него, уставившись в пол.
Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Его молчание было хуже любых упреков.
— Ну что, молчок? — голос мой прозвучал хрипло и незнакомо. — Там, при всех, ты тоже слова не смог вымолвить. А теперь, когда никто не видит, тоже нечего сказать?
Он поднял на меня глаза. В них я увидела не раскаяние, а раздражение и усталость.
— Оль, давай без истерик, хорошо? Я сам как выжатый лимон. День тяжелый.
— Истерик? — я засмечалась, и смех вышел горьким и колючим. — Твоя мать и сестра публично меня унизили, заявили права на наш дом, а ты сидел, как мышь на крупе, и теперь говоришь мне про истерики? Алексей, они сказали про завещание! Это правда?
Он вздохнул глубоко, потер виски пальцами.
— Нет. Никакого завещания нет. Вернее, есть, но там всё стандартно, квартира мамы отходит ей.
— Тогда что это было? Откуда эти сказки про долю Ирины?
— Папа… папа действительно давал нам деньги тогда. На взнос. Помнишь?
— Как же не помнить! — воскликнула я. — Это был подарок на нашу свадьбу! Мы сто раз говорили об этом. Он сам сказал: «Дети, обустраивайтесь». Ни о какой доле речи не шло!
— Для нас — не шло! — вдруг вспылил он, поднимаясь с дивана. — А для мамы? Для Иры? Они теперь видят это по-другому! Папы нет, и они считают, что имеют право на часть этих денег. Мать одна, ей тяжело, Ира одна с ребенком… Ты не понимаешь, что ли?
— Понимаю. Отлично понимаю. Понимаю, что твоя мать и сестра — жадины и интриганы, которые плюют на все приличия, лишь бы урвать кусок побольше. А ты… ты им потворствуешь. Ты их боишься.
— Я не боюсь! — крикнул он, но в его глазах читался именно страх. Страх осуждения, страх конфликта с матерью, который тянулся с детства. — Я просто не хочу скандала! Это моя семья!
— А я что? — голос мой сорвался. — Я не семья? Мы с тобой пятнадцать лет вместе! Мы построили этот дом, родили детей! А они… они приходят и одним махом хотят всё разрушить! И ты позволяешь им это делать!
Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза.
— Скажи мне прямо сейчас, Алексей. Чей ты? Их или мой? Где твоя жена и твои дети в твоей системе ценностей?
Он отвел взгляд. Этот простой жест стал для меня приговором.
— Оль, не надо вот так… — он снова сел, сломленный. — Надо просто успокоиться и всё обдумать. (продолжение в статье)
Вероника стояла перед дверью родительской квартиры, крепко сжимая в руке связку ключей. Три месяца она не была здесь – с того самого дня, когда похоронила отца. Мама ушла два года назад, и теперь эта трёхкомнатная квартира в центре города принадлежала только ей. Глубоко вдохнув, она повернула ключ в замке.
То, что она увидела, заставило её замереть на пороге. В прихожей стояли чужие вещи – мужские ботинки, женские туфли на высоком каблуке, детские кроссовки. На вешалке висели незнакомые куртки. Из кухни доносились голоса и звук работающего телевизора.
– Что за чёрт? – прошептала Вероника, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения.
Она прошла по коридору и остановилась у кухонной двери. За столом сидела Галина Петровна – её бывшая свекровь, с которой они не общались уже пять лет, с момента развода с Кириллом. Рядом с ней расположился сам Кирилл со своей новой женой Алисой и их пятилетним сыном Платоном.
– ...и вообще, эта квартира должна была достаться моему сыну, – говорила Галина Петровна, размахивая вилкой. – Если бы не эта выскочка со своими амбициями, Кирюша давно бы здесь жил. А теперь вот приходится ютиться в однушке на окраине.
Вероника почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она сделала шаг вперёд, и все головы повернулись в её сторону.
– Вероника? – Кирилл побледнел, выронив ложку.
– Именно, – холодно ответила она. – А теперь объясните мне, какого чёрта вы делаете в моей квартире?
Галина Петровна первой пришла в себя:
– Ах, так ты всё-таки явилась! Мы уж думали, ты совсем про родительское наследство забыла. Квартира пустует, а людям жить негде!
– С чего вы взяли, что она пустует? – Вероника старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело.
– Ну как же, – вмешался Кирилл, – соседка сказала, что тебя месяцами не видно. Мама предложила временно здесь поселиться, пока мы новую квартиру не найдём...
– Временно? – Вероника обвела взглядом кухню. На подоконнике стояли цветы в горшках, на стенах висели чужие фотографии, в углу примостилась клетка с попугаем. – По-моему, вы обустроились здесь довольно основательно.
– Не кричи на отца! – вдруг заявил маленький Платон, глядя на неё исподлобья.
Алиса притянула сына к себе:
– Тише, солнышко. Тётя просто удивилась.
– Какая я ему тётя? – фыркнула Вероника. – Мы с вами даже не знакомы. И вообще, у вас есть десять минут, чтобы собрать свои вещи и убраться отсюда.
– Да как ты смеешь! – вскочила Галина Петровна. – Кирилл жил в этой квартире, когда вы были женаты! Он имеет моральное право...
– Никаких прав он не имеет, – отрезала Вероника. – Мы развелись пять лет назад, и эта квартира досталась мне от родителей. (продолжение в статье)
