Я проснулась не от звука, а от тишины. Той странной, натянутой, как проволока, тишины, когда в квартире что‑то идёт не так.
За окном висела густая, зимняя тьма. Я автоматически потянулась к телефону — 3:07. Никаких уведомлений, ничего необычного. Только в кухне, за стенкой, едва слышно шуршало: стул, по‑видимому, скользнул по линолеуму, и кто‑то тихо уселся. В туалет он никогда так не ходил — босиком, шаркая тапками, всегда цеплялся за коробку с обувью. Я знала его звуки наизусть за двадцать пять лет брака.
Но сейчас он двигался как‑то… чужой.
Я сначала хотела просто повернуться на бок и снова заснуть. Ну мало ли, воду попил, таблетку от давления выпил — возраст уже. Но что‑то внутри, за грудиной, сжалось, как в тисках. Интуиция, которую я двадцать лет подряд сама себе запрещала слушать.
Я осторожно откинула одеяло. Паркет скрипнул так предательски громко, что я застыла, затаив дыхание. Квартира промолчала. Со стороны кухни послышалось короткое позвякивание — стакан? Ложка? А потом — шорох, который невозможно было спутать ни с чем: передвигается табурет, чтобы устроиться поудобнее у стола.
И — тихий, почти шёпотом, голос мужа:
— Ну, говори… Я тут. Она спит уже давно.
Я замерла в коридоре. Свет в кухне не был включён — щель под дверью оставалась тёмной. Но я теперь слышала его ясно: он сидел там, в полумраке, и говорил с кем‑то по телефону. И делал это так, как никогда не говорил при мне — приглушённо, торопливо, с какой‑то виноватой улыбкой в голосе.
— Да перестань ты, — засмеялся он негромко. — Да я тебя умоляю! Она в три ночи вообще как убитая. Не слышит она ничего.
Я почувствовала, как холодный пот выступил на спине. «Она» — это была я, конечно. Кто же ещё?
У меня внезапно пересохло во рту. Я приблизилась к дверному проёму настолько тихо, насколько могла, прильнула к косяку. Дверь в кухню была не до конца закрыта, оставляя тонкую щель, в которую пробивался только тусклый свет от уличного фонаря. В его отсвете можно было различить силуэт мужа: он сидел, опершись локтем о стол, с телефоном у уха.
И тут я услышала второй голос — далёкий, чуть искажённый динамиком, но до боли знакомый:
— Ну ты скажешь тоже, «не слышит»… У неё же слух, как у кошки. Ты помнишь, как она тогда услышала, как ты холодильник ночью открывал?
Моя Лена. Моя лучшая подруга тридцати лет.
У меня подкосились колени. Я осторожно присела прямо на пол, прислонившись спиной к стене, чтобы не упасть громко. Мир в этот момент разделился на «до» и «после». В «до» я ещё могла ошибаться. В «после» — уже нет.
— Так то было двадцать лет назад, — снисходительно хмыкнул он. — Сейчас она спит, как подбитый слон. Ты бы видела, как она вечером рухнула — только в кресле храпеть не начала.
Он засмеялся. В голосе звучало презрение, смешанное с какой‑то грубой веселостью.
Лена тоже засмеялась. Её смех я знала — всегда звонкий, заразительный, немножко хрипловатый. Я под этот смех прожила половину жизни: мы вместе растили детей, мы плакали на кухне над её первым разводом, мы отмечали мой юбилей — она тогда кричала тост, чуть не свалив бокал на пол.
Теперь этот смех прозвучал другим. Он резал слух, как стекло.
— Ну да, ну да, — сказала она. — Ничего, пусть спит. Главное, чтобы она в следующие выходные тоже спала и не заметила, что ты от неё сбежал.
— Ой, перестань, — фыркнул он. — Я ж не в Антарктиду, а на уикенд. Два дня. Скажу ей, что с Виталькой на рыбалку. Она и обрадуется — отдохнёт от моих носков.
Меня охватила тошнота.
Два дня. Уикенд. Рыбалка. Виталька, который уже пять лет как не выходит никуда дальше гаража, потому что у него «поясница», и вся его рыбалка — это бутылка пива у телевизора. Муж явно не утруждался даже придумать правдоподобную ложь.
Я слушала и не верила. Я словно вышла из собственного тела и смотрела на происходящее со стороны: женщина в старой домашней футболке, с заправленной кое‑как в пучок седой прядью, сидит в темном коридоре своей собственной квартиры и подслушивает разговор мужа и лучшей подруги. Они обсуждают её, как обсуждают старую мебель: стоит ли выбросить или ещё можно прикрыть пледом и не позориться.
— Ты представляешь, — говорила Лена, — мы с тобой вдвоём, море, гостиница… Ну ладно, не море, у нас же там только озеро. Но всё равно! Два дня без её вечных советов и её «а ты подумала, Лен, как это будет выглядеть?»
Она попыталась передразнить меня, и у неё это получилось слишком хорошо. Я вспомнила, как буквально две недели назад мы с ней сидели на этой же кухне, пили чай, и я пыталась отговорить её от какого‑то сомнительного кредита. Она тогда обиделась, но уже через полчаса снова смеялась. Я думала — оттаяла. Оказалось, что просто запомнила каждое моё слово, чтобы теперь над ним посмеяться.
— Да не напоминай, — в голосе мужа послышалось раздражение. — Я уже устал слушать её «мудрости». Всё знает, всё понимает, всех жалеет… Кроме меня.
Он сделал паузу, а потом, тише, почти нежно добавил:
— С тобой хоть жить хочется. Ты живая. Рядом с тобой я ощущаю себя мужчиной.
Эти слова я слышала когда‑то. Лет двадцать пять назад. Только адресованы они были мне. И тоже — шёпотом, в темноте, с лёгкой хрипотцой в голосе. Тогда я плакала от счастья. Сейчас — просто не могла заплакать. Слёз не было. Было ощущение, что внутри вместо сердца — пустая банка, в которой гулко катается металлический шарик.
— Ой, брось, — кокетливо произнесла Лена. — Мужчиной он себя ощущает… Посмотрим, как ты себя мужчиной почувствуешь, когда будешь чемодан таскать. Я твоя хрупкая дама.
Они оба засмеялись. Долго. С той самой лёгкостью, которой в нашем доме давно уже не было. Сдавленный, усталый, домашний смех куда‑то исчез — вместо него в ночной тишине звучал праздничный, веселый, чужой смех двух человек, которым было весело за мой счёт.
И вдруг Лена сказала то, что добило меня окончательно:
— Слушай, главное, чтобы она потом истерику не закатила. Ты же её знаешь: «мы 25 лет вместе, как ты мог» и всё в таком духе…
Она нарочито вытянула голос, передразнивая, и муж подхватил:
— «А я тебе борщ варила, а я тебе рубашки гладила»…
Они смеялись так, будто это была самая смешная шутка на свете.
Я тихо поднялась, держась за стену. Колени дрожали. Но в голове неожиданно прояснилось. (продолжение в статье)
— Маша, ты что такая сердитая и грустная? Что-то случилось? — спросила Наташа.
— А что, заметно, да? — спросила Маша.
Наташа кивнула.
Девушки сидели друг напротив друга в столовой и обедали.
— Слушай, вчера...даже не знаю как тебе рассказать, — Маша закусила нижнюю губу в задумчивости. — В общем, ночью я проснулась от душераздирающего крика. "Спасите! Помогите!" Ну...Девушка кричала и главное, что крик шел из соседской квартиры.
Маша посмотрела на Наташу полными ужаса глазами.
— Наташка, а ведь я видела, как к моему соседу вчера заходила девушка. Да мы с ней вместе в лифте ехали, — добавила Маша.
— Ничего себе! И что было дальше? — спросила Наташа. — Просто я тебя знаю. Наверняка ты пошла разбираться.
— Ты что? Нет, — Маша отрицательно покачала головой. — Конечно нет! Я жить хочу. Скажешь тоже! — хмыкнула она. — Я полицию вызвала. И знаешь, полиция приехала и сосед открыл им дверь и они вошли к нему, а потом вышли и уехали. Но! — Маша подняла палец вверх. — Я видела своими собственными глазами, как утром он вытаскивал черный, непрозрачный пакет. Страшно!
Наташа рассмеялась.
— Маша, ну ты даёшь! Целый триллер придумала себе. Допустим, крики действительно были, но почему ты думаешь, что они были в соседской квартире, а? — спросила она. — Может быть они были в совсем другой или, вообще, на улице. А насчёт пакета? Не все же мусорные пакеты прозрачные! Есть плотные.
Маша хмуро посмотрела на Наташу.
— Я так и знала, что ты скажешь так! — бросила она.
— Маш, ты же недавно переехала туда, да? — спросила Наташа.
— Да, на днях. Пока разбираю все, но я уже жалею, что выбрала это квартиру. Я же не знала, что там сосед такой! — ответила Маша.
— Давай я помогу тебе с разбором, хочешь? Как раз посмотрю на твоего соседа, — предложила Наташа.
— Учти, это ты сама захотела, — заметила Маша. — Я от помощи не откажусь.
— Тогда на выходных жди в гости. Как раз и на соседа посмотрю, — улыбнулась Наташа.
...................
Наташа, как и обещала, все выходные провела у Маши.
— А твой сосед очень даже ничего, — сказала она своей подруге. — Как думаешь, полицейские сказали ему о том, что это ты их вызывала или нет?
— Да не знаю я! — Маша была недовольна всем этим разговорам об ее соседе. — Теперь вот случись что у меня, мне будет стыдно к нему обратиться,— добавила она.
— Да ладно тебе! А вдруг, это действительно в его квартире кричали? Я думаю, что ты все сделала правильно, — сказала Наташа и эти слова удивили Машу, но она решила ничего не говорить.
Вечером Наташа уехала, а Маша посмотрела телевизор, почитала, попериписывалась с друзьями и легла спать. К ее удивлению, она снова проснулась от женских криков с просьбой о помощи, которые, как ей казалось, снова доносились от соседа. (продолжение в статье)
Впервые увидев будущую свекровь, Марина внутренне сжалась. Перед ней стояла худенькая, хрупкая женщина, которая больше походила на подростка, чем на солидную даму с тридцатилетним сыном.
Высокая, полненькая Марина рядом с этой статуэткой выглядела ужасно. Так, во всяком случае, ей показалось.
И не зря. Свекровь окинула Марину презрительным взглядом и, явно делая над собой усилие, сквозь зубы произнесла:
– Что это вы, милочка, на меня так уставились?
– Я…, – Марина не нашлась, что ответить.
– Понимаю, – свекровь усмехнулась, – вы невольно сравнили себя со мной. Я, кстати, тоже. И, честно говоря, не понимаю, почему мой сын из множества красивых девушек выбрал такую… неказистую. Ну, ничего. Мы это исправим. Правда?
Марина не знала куда девать глаза от унижения, но пререкаться не стала. Молча кивнула.
После свадьбы свекровь взялась за Марину не на шутку.
– Ты должна привести себя в порядок. Мне стыдно, что рядом с моим сыном такая толстуха.
– Мама, не преувеличивай, – Олег попытался защитить жену, – мне Маринка и такой нравиться. Я ведь не за фигуру ее полюбил.
– Если она сейчас такая, только представь, какой она станет после родов, – сказала мать тоном, не терпящим возражений, – ты сам ее возненавидишь. Все, это не обсуждается. С сегодняшнего дня я сама займусь ее внешним видом. (продолжение в статье)