Чемодан занял свое привычное место в прихожей – темно-синий, с потертостями на уголках, будто свидетель бесконечных рейсов между жизнью настоящей и той, в которую Алина не имела доступа.
Дмитрий суетился, проверяя документы, умудряясь одновременно жевать бутерброд и отвечать на звонки.
– Опять на три дня? – Алина привалилась к косяку двери, наблюдая, как муж рассовывает по карманам мелочь, словно готовится к побегу.
– Быстрее не выйдет, солнце. Тендер серьезный, сама понимаешь, – он не поднял глаз, и это зацепило Алину сильнее обычного.
Восьмой тендер за два месяца — бизнес России поднимался с колен так стремительно, что впору позавидовать
Она механически протянула ему свежевыглаженный галстук — темно-бордовый, под цвет той маленькой родинки на его шее, которую когда-то целовала, а теперь даже не помнила, когда последний раз рассматривала вблизи.
– Ты хоть помнишь, когда у нас годовщина? – вопрос вырвался неожиданно, как выпадает из шкафа давно забытая вещь.
Дмитрий замер на полувдохе, его пальцы, завязывающие галстук, дрогнули, а потом продолжили свое дело с механической точностью швейцарского механизма.
– Конечно, двадцатое июня. Четырнадцать лет в этом году, – ответил он с таким безупречным спокойствием, что внутри Алины что-то оборвалось и полетело вниз, как лифт с перерезанными тросами.
Годовщина была пятнадцатого мая. Тринадцать лет. Вчера
– Дим, я вчера в окно Иринино случайно посмотрела... – сказала Алина, наблюдая за его лицом с внимательностью биолога, изучающего редкий вид.
Реакция была молниеносной: Дмитрий вдруг начал кашлять так яростно, словно подавился не воздухом, а всеми своими тайнами разом.
– Чего там у Иринки? – голос его звучал как несмазанная дверная петля. – Опять кошек своих выгуливает на подоконнике?
– Нет. Видела мужчину у неё. Спиной похож на тебя до одури, – Алина сжала в пальцах кухонное полотенце так сильно, что костяшки побелели.
Дмитрий рассмеялся, но смех вышел фальшивым, как соболиная шуба на рынке в Лужниках.
– У тебя уже глаза от компьютера совсем испортились. Какая Иринка? Какой мужчина? Ты там ещё и меня углядела? – он подошёл вплотную, положил ладони ей на плечи, но его глаза, обычно тёплые, карие, сейчас были холодными, как осенние лужи.
Лгал так искусно, что впору было аплодировать стоя
– Дим, а может, не поедешь сегодня? – Алина сама не знала, зачем просит, ведь полчаса назад обнаружила в телефоне сообщение: "Жду вечером. И. Купи вино, то самое".
– Сдурела? Контракт на миллионы! – он уже был в дверях, подхватил чемодан с тем почти неуловимым облегчением, которое она научилась распознавать годами.
– А где в этот раз тендер? – спросила она в спину, уже закрывающую дверь.
– В Новосибирске, – донеслось из подъезда.
Алина медленно подошла к окну. Напротив, в доме через узкий двор-колодец, светились окна Иринкиной квартиры на четвертом этаже. Шторы не задёрнуты. В хрустальном графине отражается свет торшера, на столике – два бокала и то самое вино, о котором говорилось в сообщении.
Интересно, как долго летят самолёты из их подъезда до Иринкиной спальни
Алина тяжело опустилась на подоконник и нашарила в кармане домашнего халата телефон. Открыла приложение для отслеживания авиарейсов и несколько минут смотрела на пустой экран. Потом, резко выдохнув, набрала номер.
– Варя? Это я. Можешь сегодня ко мне приехать? Срочно. Прямо сейчас.
Отражение в оконном стекле не было похоже на женщину, четырнадцать лет ждавшую мужа из командировок. Оно было похоже на кого-то, кто только что очнулся от долгого сна и теперь пытается понять, сколько времени потеряно зря.
Варя примчалась через сорок минут. Не снимая кроссовок, прошла на кухню, где Алина уже накрывала на стол — бутылка коньяка, две рюмки, шоколад, нарезанный дольками апельсин. Ритуал, отработанный за двадцать лет дружбы.
– Колись, – Варя опустилась на стул и привычным жестом подтянула к себе рюмку. – Что этот скотина опять натворил?
Удивительно, как быстро друзья распознают категории наших проблем
Алина не ответила сразу. Задумчиво обвела пальцем край стола, тот самый, который они с Дмитрием выбирали в "ИКЕЕ" тринадцать лет назад.
Тогда он ещё не был успешным менеджером по продажам в крупной фармацевтической компании, а она — специалистом по корпоративному праву. Тогда стол казался непозволительной роскошью, и они экономили целый месяц.
– Когда мы познакомились, у него были дырки на носках, – вдруг сказала Алина. – Помнишь? На той дурацкой вечеринке у Степнова.
– Ещё бы, – хмыкнула Варя. – Он пришёл с бутылкой дешёвого вина, которое никто не пил, и розой, которую, кажется, по дороге спёр из чьего-то палисадника.
Алина улыбнулась. В тот вечер Дмитрий смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной на планете. Они проговорили до утра на кухне Степнова, сидя на подоконнике.
Он рассказывал про свою мечту — открыть маленькую туристическую фирму, возить людей в горы, в те места, где небо кажется ближе, а проблемы — меньше. Она слушала, не перебивая, и верила каждому слову.
Мечты так хороши, пока не начинаешь их осуществлять
– Знаешь, – Алина налила коньяк в рюмки, – я ведь с самого начала чувствовала в нём эту раздвоенность. Как будто внутри живут два разных человека. Тот Дима, что влюбился в меня, и тот, что всегда хотел чего-то большего.
Первые три года совместной жизни они снимали однушку на окраине. Дмитрий работал менеджером в небольшой конторе, Алина только начинала юридическую практику.
Вечерами они сидели у окна, считали звёзды и придумывали, как назовут будущих детей.
– А потом появился Олег Викторович, – продолжила Алина, и что-то в её голосе заставило Варю насторожиться.
Олег Викторович Семенцов — глава представительства "ФармаГлобал" в России. Он заметил Дмитрия на какой-то конференции, разглядел в нём амбиции, голод к успеху, и предложил место в компании. "Это шанс," — сказал тогда Дмитрий. И Алина поверила.
– Это началось шесть лет назад, – Алина потерла виски. – Сначала были настоящие командировки. Короткие, с отчётами, с сувенирами из разных городов. А потом...
Удивительно, как отчётливо видишь паутину лжи, когда уже запутался в ней по уши
Их жизнь начала меняться — появилась трёхкомнатная квартира в центре, машина, отпуска за границей.
Но вместе с этим появились и долгие вечера в одиночестве, звонки среди ночи, "срочные совещания". И командировки. Бесконечные командировки.
– А Ирина? – спросила Варя, разливая по второй.
Алина горько усмехнулась. Ирина Савельева — женщина-загадка. Переехала в их дом три года назад, интеллигентная, с тихим голосом и цепким взглядом искусствоведа.
Одинокая — так казалось всем. С коллекцией фарфоровых кошек на подоконнике и привычкой ходить по двору в развевающихся шарфах, словно она всё ещё живёт в своём Петербурге.
Попросила однажды Алину помочь с каким-то юридическим вопросом, потом они стали раскланиваться при встрече.
– Я думала, это соседская вежливость, – Алина невесело рассмеялась. (продолжение в статье)
— Прошу Вас, дорогая тещенька, не трогайте в моем доме то, что поставлено не вами! Зачем вы переставили мое кресло? Кто вас просил? Почему я должен приспосабливаться к вашим порядкам? — неистово орал всегда сдержанный Андрей на миловидную женщину в возрасте. А та только улыбалась и недоуменно смотрела на дочь, не понимая, почему та ее не защищает.
Несколько недель назад в дом Наташи и Андрея приехала Людмила Семеновна. И молодому мужчине показалось, что его жизнь превратилась в ад. Теща постоянно с
овала свой нос во все дела семьи.
Конечно, теща бывала в их доме и раньше. Но до этого момента визиты были краткосрочными. Но даже тогда Людмила Семеновна пыталась учить молодых жизни.
Она указывала дочери, какие рубашки выбирать мужу, как правильно мыть полы и гладить, и не уставала повторять:
— Корми мужа лучше! Что, он у тебя какой худой? Ты бы пирогов испекла или пельменей налепила!
Напрасно Наталья объясняла матери, что муж ограничивает себя в еде, так как следит за весом. Он не ест пирожков и не любит пельмени. Но мать ей не верила.
Вот и сейчас Людмила Семеновна сразу же взяла на себя роль главной хозяйки. Едва раздевшись, она прошла в ванную комнату и принялась драить стены. Наташа возмутилась:
— Мама, что ты делаешь? Плитка чистая!
— Да где же чистая, доченька? Посмотри, какой неприятный желтый налет! Ты устаешь на работе, не успеваешь. Не переживай. Я помогу.
— Мама, это цвет у плитки такой. Она состарена искусственно. Это модно! Прошу тебя, оставь кафель в покое! Он стоит кучу денег!
— Наташенька, так нужно заменить эту плитку. У вас, что средств не хватает? Так надо было мне сказать! Я вам одолжу. Я одна живу, много мне не надо!
Андрей, наблюдавший эту сцену, только хмыкнул и ушел в другую комнату. Его вообще не радовал приезд тещи. Но он был вынужден признать, что старшие родственники требуют уважения. А потому решил потерпеть несколько дней. Он не хотел ссориться с матерью жены.
Раньше они с ней мало общались. Когда Людмила Семеновна приходила, он был еще на работе. А в гости они с Наташей ездили к ней довольно редко. Навещали так, для приличия. Поздравляли с праздниками, вручали подарки и уезжали по своим делам.
Со слов жены Андрей знал: у ее матери не простой характер. Она привыкла всем руководить и везде устанавливать свои порядки. Кроме того, Людмила Семеновна воспитывала Наташу одна. Она всегда ее опекала и до сих пор считала малышкой, не смотря, на то, что дочь уже давно отметила 30-летие.
Но Людмила Семеновна не успокоилась. Ранним утром она поднялась, чтобы приготовить зятю и дочери жареную яичницу. Когда те проснулись, их ждал завтрак.
В тарелках, истекая жиром, лежали куски поджаренного сала с яйцами. Наташа даже поморщилась, вспомнив, что раньше, в своем детстве, была вынуждена отказываться от завтрака совсем. Она не могла есть яйца, которые утопали в масле. (продолжение в статье)
Людмила Ивановна проснулась еще затемно, хотя будильник был заведен на шесть. Сон не шел. Сегодня был тот самый день, которого они с Григорием ждали и боялись последние три года. Пашка, их единственный сын, гордость и надежда, вез невесту. Из самой Москвы.
— Гриша, вставай, — шепотом позвала она мужа, толкнув его в бок. — Тесто уже подошло, надо печь растапливать. Да смотри, дрова бери березовые, сухие, чтобы дыму не было. Не дай бог, закоптит, что девочка подумает?
Григорий Петрович, кряхтя, спустил ноги с высокой кровати. Он был мужчиной крупным, молчаливым и основательным. Всю жизнь проработал на пилораме, руки имел тяжелые, в мозолях, но сердце доброе. Он редко спорил с женой, особенно когда дело касалось сына.
— Да встаю я, Люда, встаю. Чего суетишься? Чай, не английская королева едет, а наша, русская девка. Ну, городская, подумаешь...
— Ой, Гриша, ты Пашку не слушал? — Людмила уже накидывала халат, торопливо закалывая седеющие волосы. — Он же сказал: Анжела — девушка непростая. У нее свой бизнес, салон какой-то красоты. Привыкла к комфорту. А у нас что? Удобства, прости господи, во дворе, да и те покосились. Хоть бы ты дверь в туалете смазал, скрипит, как потерпевшая.
Весь день прошел в лихорадочной суете. Людмила Ивановна накрывала на стол так, словно ждала проверку из санэпидемстанции. Достала лучшую скатерть — ту самую, цветастую, с яркими маками и васильками, которую берегла для особых случаев. Она казалась ей верхом нарядности и праздника. Натерла до блеска граненые рюмки, выставила холодец, который варила всю ночь, напекла пирогов с капустой и мясом, достала соленья. В доме пахло уютом, сдобой и немного — старым деревом, запах которого не выветрить ничем.
Ближе к обеду к воротам подъехала блестящая черная иномарка. Машина была такой низкой, что Людмила испуганно охнула, когда та чиркнула дном о кочку возле их забора.
— Приехали! — выдохнула она, вытирая руки о передник и срывая его с себя. — Гриша, надевай пиджак!
Они вышли на крыльцо. Из машины вышел Павел — повзрослевший, раздобревший, в модном пальто нараспашку. А следом, брезгливо морщась, выбралась она. Анжела.
Первое, что бросилось в глаза Людмиле, — это абсолютно белые, замшевые сапоги на тонкой шпильке. В их деревне, где асфальт заканчивался за пять километров до въезда, такая обувь выглядела как вызов здравому смыслу. Девушка была красива той холодной, отстраненной красотой, которую видишь в журналах: идеально гладкие волосы, ни одной морщинки, губы, словно нарисованные, и глаза, спрятанные за темными очками, несмотря на пасмурную осень.
— Мама, папа, встречайте! — Павел раскинул руки, обнимая родителей.
Людмила прижалась к сыну, вдыхая запах дорогого парфюма, который перебивал родной запах ее ребенка.
— Здравствуйте, — процедила Анжела, не снимая очков. Она даже не кивнула, а лишь слегка повела подбородком.
— Здравствуй, доченька, добро пожаловать, — засуетилась Людмила, пытаясь обнять гостью, но та ловко увернулась, сделав вид, что поправляет сумочку.
— Павел, ты же сказал, что здесь есть дорога, — голос у Анжелы был высокий, капризный, с металлическими нотками. Она смотрела на свои белые сапоги, на которых уже виднелись капельки осенней грязи. — Я чуть каблук не сломала. Это же ужас какой-то.
— Ну, Анжелик, это же деревня, экзотика! — виновато улыбнулся Павел, подхватывая ее чемодан. — Пойдем в дом, там тепло.
Они двинулись к крыльцу. Григорий Петрович молча наблюдал за этой сценой, нахмурив густые брови. Он заметил, как сын, его Пашка, который раньше мог и трактор починить, и забор поправить, теперь семенит вокруг этой фифы, словно лакей.
Как только Анжела переступила порог сеней, она демонстративно зажала нос надушенным платком.
— Боже, Паша, чем это воняет? — громко спросила она.
Людмила замерла. В сенях пахло сушеными травами, немного старой овчиной от тулупа и, конечно, скотиной — сарай был пристроен к дому, так строили испокон веков, чтобы зимой в тепло не выходить.
— Это... хозяйством пахнет, — тихо сказала Людмила, чувствуя, как краснеют щеки. — У нас коровка, поросята...
— Навозом это пахнет, а не хозяйством, — отрезала Анжела, проходя в горницу.
Она оглядела комнату так, словно попала в музей пыток. Ее взгляд скользнул по домотканым половикам, по старинному буфету, по фотографиям в рамках на стенах. Людмила видела, как кривится ее лицо.
— Паша, куда мне поставить сумку, чтобы она не провоняла? — спросила гостья, не глядя на хозяев. — И где здесь можно помыть руки? Надеюсь, вода горячая есть?
— Умывальник вон там, в углу, — Григорий махнул рукой в сторону кухни. — Вода в бачке теплая, я подогрел.
Анжела подошла к умывальнику — старой конструкции с «пипкой», на которую надо давить снизу. Она брезгливо потыкала в нее пальцем с длинным маникюром.
— Серьезно? — она обернулась к Павлу. — Ты привез меня в девятнадцатый век? Как я должна этим мыть руки?
— Анжел, ну потерпи, завтра уже уедем, — зашептал Павел.
— Я не для того делала маникюр за двадцать тысяч, чтобы сломать его об этот... агрегат.
Людмила Ивановна метнулась к ней с кувшином теплой воды и тазиком.
— Давай я полью, деточка, давай, вот так, — она лила воду на холеные руки будущей невестки, чувствуя себя служанкой в собственном доме. Анжела даже не поблагодарила, лишь стряхнула воду и потребовала полотенце.
— Только чистое, пожалуйста. И без запаха, — добавила она.
Григорий Петрович сидел на табурете, сцепив пальцы в замок. Костяшки побелели. Он смотрел на сына, ожидая, что тот одернет невесту, скажет ей хоть слово. Но Павел лишь виновато улыбался и разводил руками, мол, ну вот такая она, потерпите.
Это было только начало. (продолжение в статье)
