Мария отперла дверь своим ключом и замерла на пороге, едва войдя в прихожую.
— Это ты? Почему не предупредила, что придешь? — донесся из комнаты голос Ирины Сергеевны.
— Я живу здесь, — негромко ответила Мария.
— Ну да, теперь еще и в родную квартиру звонить надо? — с усмешкой произнес Андрей, появляясь в коридоре.
Мария опустила сумку возле двери. В узком пространстве прихожей стоял незнакомый чемодан, туго перетянутый бельевой веревкой. От него тянуло валерьянкой и чем-то деревенским — сухими травами, старой тканью, чужим домом.
— Это что такое? — спросила она, кивнув на чемодан.
— Мама теперь будет жить с нами, — сказал Андрей так буднично, словно сообщил, что завтра пойдет дождь.
Мария медленно сняла туфли. Пальцы дрогнули, но лицо у нее осталось ровным, почти неподвижным.
— Ты даже не счел нужным сказать мне заранее?
— А что тут обсуждать? — Андрей пожал плечами. — Она моя мать. Ей семьдесят шесть, в селе одна, дом на глазах разваливается. Куда ей идти?
Из комнаты вышла Ирина Сергеевна — невысокая, сухая, в теплой вязаной кофте, наброшенной прямо на ночную рубашку, хотя на часах было всего шесть вечера.
— Машенька, ты уж не сердись, — проговорила она, поправляя на плечах платок. — Я человек тихий, мешать вам не стану.
Мария перевела взгляд с мужа на свекровь. Они оба стояли в коридоре ее квартиры, и вдруг ей показалось, будто стены стали ближе, а воздух плотнее. Внутри что-то болезненно стянулось, словно тугой узел.
— Андрей, зайдем на кухню, — сказала она.
— Зачем? Можно и здесь поговорить.
— На кухню, — повторила Мария уже жестче.
Она прошла вперед, включила чайник, хотя пить совсем не собиралась. Нужно было просто занять руки, чтобы не выдать дрожь.
— Ты отдаешь себе отчет, что квартира однокомнатная? — спросила она, не оборачиваясь.
— Отдаю. Я не слепой.
— И как, по-твоему, мы будем тут размещаться? Где спать нам? Где спать ей?
Андрей отвел глаза.
— Мама ляжет в комнате. У нее ноги больные, ты же знаешь. Ей нельзя на раскладушке. А мы с тобой пару недель перекантуемся на кухне. Потом что-нибудь подыщем рядом.
— Пару недель, — медленно повторила Мария.
— Да, пару недель.
— Андрей, ты хотя бы спросил бы меня.
— А смысл? Ты бы сказала нет?
Мария замолчала. Чайник вскипел, щелкнул и выключился, но она не двинулась с места.
— Я хотела бы узнать об этом не в тот момент, когда чемодан уже стоит у двери, — наконец произнесла она. — Это моя квартира. Я купила ее до брака. Сама. На свои деньги. Без чьей-либо помощи.
— И теперь ты будешь всю жизнь этим попрекать? — Андрей резко повысил голос. — Это моя мать, Маша. Ты вообще понимаешь, что значит мать?
— Понимаю, — тихо сказала она. — У меня тоже была мама.
Он ничего не ответил. Из комнаты послышался скрип пола: Ирина Сергеевна уже ходила там и что-то переставляла.
Мария вышла в коридор и увидела, что на диване лежит чужое покрывало — зеленое, с бахромой. А ее собственный плед, купленный три года назад себе в подарок на день рождения, оказался свернутым и брошенным на пол.
— Ирина Сергеевна, — позвала Мария. — Это мой плед. Почему он на полу?
— Да он линяет, — отозвалась свекровь, даже не повернувшись. — Я свое покрывало привезла, сама вязала. Оно теплее.
Мария подняла плед и прижала его к груди так, будто эта мягкая ткань могла хоть немного ее защитить.
Первую ночь она провела на кухне. Спала на надувном матрасе, который когда-то они брали с собой на дачу. Андрей устроился рядом в раскладном кресле и уже через полчаса ровно захрапел — спокойно, уверенно, как человек, у которого ничего не изменилось.
Мария лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. За окном изредка проезжали машины. В холодильнике монотонно гудел мотор. А за стеной, в ее комнате, на ее постели, под ее одеялом спала женщина, которая еще утром была гостьей, а к вечеру стала хозяйкой пространства.
Она вспомнила день тринадцатилетней давности. Ей тогда было тридцать девять. Она стояла посреди этой пустой квартиры, держала в ладони ключи и плакала от счастья. Комнаты еще гулко отзывались на каждый шаг, стены были голыми, в углах пахло краской и пылью. Но Мария думала только об одном: наконец-то у нее есть место, которое принадлежит ей.
Теперь это место пахло валерьянкой.
Утром она проснулась задолго до будильника. Спина ныла: за ночь матрас почти наполовину сдулся. На кухне уже сидела Ирина Сергеевна, все в том же платке, и пила чай из блюдца, громко прихлебывая.
— Доброе утро, — сказала Мария.
— Доброе, — кивнула свекровь. — Я тут подумала: надо бы полочку прибить. Для банок. Я варенье привезла, соленья, а поставить некуда.
— Полочку? Где?
— Да вот над столом. Один гвоздик всего, ничего с вашей стеной не случится.
Мария посмотрела на аккуратно окрашенную стену. Три года назад она сама выбирала оттенок почти неделю, сравнивала образцы, прикладывала их к свету, потом красила, стараясь не оставить ни одного подтека.
— Я лучше освобожу место в шкафу, — сказала она сдержанно.
— В шкафу влажно, — возразила Ирина Сергеевна. — Варенье должно стоять в сухом месте.
Мария молча налила себе чай и села напротив. Разговаривать дальше не хотелось. За окном начинался обычный рабочий день, и от одной мысли об офисе ей стало немного легче: там все было понятно, предсказуемо и подчинялось правилам.
На работе она сидела перед монитором, но цифры расплывались перед глазами. Сосредоточиться не получалось. Наталья Павловна, с которой Мария работала рядом уже восемь лет, сразу заметила, что с ней что-то не так.
— Ты сегодня совсем бледная, — сказала она, ставя на стол две чашки кофе. — Что случилось?
— Ничего особенного, — попыталась отмахнуться Мария. — Дома кое-какие дела.
— Какие еще дела?
Мария коротко рассказала, стараясь говорить ровно, без жалоб и лишних эмоций. Наталья Павловна слушала, все сильнее хмурясь.
— Подожди. То есть он просто привез мать, поселил ее в твоей квартире, а тебя отправил спать на кухню?
— Не отправил, — поправила Мария. — Он сказал, что это временно.
— Маша, — Наталья Павловна наклонилась ближе и понизила голос. — Ты знаешь, что означает “временно”, когда речь идет о свекрови? Это навсегда, только с перерывами на походы к врачу.
Мария невольно усмехнулась.
— Может, ей действительно скоро подыщут что-нибудь отдельное. Однокомнатную, где-нибудь подешевле.
— За какие средства? — Наталья Павловна посмотрела на нее внимательно. — У нее пенсия. У тебя ипотеки нет. Квартира твоя. Зачем ей что-то искать, если она уже устроилась?
Мария промолчала. Где-то в глубине души она понимала, что коллега права. Но признать это вслух было страшно. Проще было держаться за мысль, что это ненадолго. Еще немного потерпеть — и все вернется как прежде.
Вечером, возвращаясь домой, Мария зашла в магазин и купила пачку любимого чая с бергамотом. Того самого, который в последнее время почему-то исчезал из кухонного шкафчика гораздо быстрее обычного. У подъезда она встретила соседку, Светлану Юрьевну, выгуливавшую пуделя.
— Мария, у тебя гости? — спросила соседка. — Видела сегодня незнакомую женщину у окна.
— Свекровь переехала, — коротко ответила Мария.
— Насовсем?
— Не знаю, — честно сказала она.
В квартире пахло щами. На плите стояла большая кастрюля, которой Мария прежде почти не пользовалась: она обычно готовила понемногу, на два-три дня. Ирина Сергеевна стояла у плиты в фартуке, которого Мария тоже никогда раньше не видела.
— Есть хочешь? — спросила свекровь. — Садись, накормлю.
— Спасибо, я не голодна, — соврала Мария.
На самом деле есть хотелось, но принять еду из чужих рук на собственной кухне казалось ей странным и неправильным. Будто она была не хозяйкой, а случайной посетительницей, которую из вежливости пригласили к столу.
— Как знаешь, — Ирина Сергеевна пожала плечами и налила себе полную тарелку.
Андрей вернулся позже обычного. Усталый, с запахом бензина — весь день возился с машиной у знакомого автомеханика. Он сразу сел за стол, даже не спросив, как дела у жены, и принялся есть щи, щедро нахваливая мамину стряпню.
— Вот это еда, — говорил он с удовольствием. — Настоящая. Не то что всякая магазинная ерунда.
Мария сидела рядом и молчала. Вдруг ей вспомнились первые годы брака, когда Андрей точно так же нахваливал ее борщ и уверял, что вкуснее никогда не пробовал. Прошло тринадцать лет. Видимо, вместе с годами изменились и вкусы.
После ужина она вышла на балкон. Это было единственное место в квартире, где еще можно было побыть одной. Небо висело низко, серое, с редкими просветами. В воздухе чувствовалась сырость и близкий дождь. Мария достала телефон и набрала номер сестры, жившей в другом городе.
— Ольга, привет, — сказала она, когда та ответила.
— Привет, Маш. Ты как? Голос какой-то не такой.
Мария рассказала все коротко, без подробных жалоб. Ольга слушала молча, только иногда тяжело вздыхала.
— Слушай, а ты не думала, что надо было сразу сказать “нет”? В тот же вечер.
— Как я могла сказать “нет”, если все уже было решено? Чемодан стоял в прихожей.
— Вот поэтому и надо было говорить сразу, пока этот чемодан не успели внести, — ответила Ольга. — Теперь она въехала. А выехать ей будет намного сложнее. Люди быстро привыкают к удобному.
— Может, все как-то уладится, — произнесла Мария, сама не веря в собственные слова.
— Может, — согласилась сестра, но в ее голосе надежды не слышалось.
Вторая ночь на кухне прошла чуть легче. Мария догадалась подкачать матрас насосом, который нашла в кладовке. Но спать все равно было неудобно: теснота давила, тело затекало, а запах еды, впитавшийся в занавески, постоянно напоминал, что это не спальня, а кухня, куда ее фактически вытеснили.
Следующие дни потянулись по одному и тому же кругу. Мария уходила на работу рано и возвращалась как можно позже, лишь бы меньше времени проводить дома. В офисе ей было спокойнее. Там она была Марией Викторовной, бухгалтером, к которому обращались за советом, чье мнение ценили и уважали. А дома она все чаще ощущала себя посторонней женщиной, которую терпят лишь потому, что выгнать неудобно.
Ирина Сергеевна тем временем осваивалась удивительно быстро. На подоконнике появились банки с рассадой. В ванной возник новый флакон с чем-то травяным, пахнущим ромашкой и сеном. На кухонном столе теперь постоянно стояла хлебница, которой раньше в доме не было: Мария предпочитала хранить хлеб в холодильнике.
— Зачем ему в холодильнике лежать? — удивилась свекровь, когда Мария однажды спросила, куда делся привычный пакет. — Хлеб должен дышать, а не задыхаться.
— Мне так удобнее, — попыталась спокойно объяснить Мария.
— Ну теперь будет удобнее по-другому, — отрезала Ирина Сергеевна и поставила хлебницу на самое видное место.
Мелочи накапливались незаметно, но настойчиво. Полотенце, которое Мария всегда вешала слева от раковины, теперь оказывалось справа. Любимое мыло, которым она пользовалась много лет, куда-то пропало, а вместо него лежал коричневый кусок хозяйственного с резким запахом. Цветок в спальне, стоявший на подоконнике в красивом горшке, оказался пересажен в другой — потому что прежний, по мнению свекрови, был треснутый и никуда не годился. А Мария привезла тот горшок из поездки в Полтаву и очень им дорожила.
— Ирина Сергеевна, а где мой горшок? Тот, с ракушками? — спросила она однажды, вернувшись домой и не увидев знакомой вещи на месте.
— Выбросила, — спокойно ответила свекровь. — Он весь потрескался, земля из него сыпалась.
— Он был мне дорог как память, — тихо сказала Мария.
— Ну извини, — Ирина Сергеевна только пожала плечами. — Откуда же мне было знать? Предупреждать надо было.
Мария хотела возразить, что это ее квартира и что о запрете выбрасывать чужие вещи вообще-то предупреждать не приходится.