Только взгляд выдавал её настоящую сущность: внимательный, острый, цепкий, будто Валентина Юрьевна за одну минуту успевала заметить всё и сделать собственные выводы.
«Беспомощная, как же», — с внутренней усмешкой подумала Марина. — «Да она ещё нас с Сергеем переживёт и будет всем советы раздавать».
— Мам, а трость-то зачем ты принесла? — всё-таки спросил Сергей, когда Полина, доев десерт, убежала к себе.
Валентина Юрьевна тяжело, почти сценически вздохнула и аккуратно поставила чашку на блюдце.
— Ох, это… Нога стала напоминать о себе. Врач сказал: артроз, суставы надо беречь, не доводить до беды. Вот я и решила: пусть палочка будет рядом, надо же постепенно привыкать. А у вас кладовочка очень удачно расположена, прямо возле входа. Поставлю там, чтобы потом, когда к вам перееду, не рыться по углам.
Марина едва не подавилась чаем.
— Простите, в каком смысле — «переедете», Валентина Юрьевна?
Свекровь посмотрела на неё с мягким укором, каким, наверное, смотрела на школьников, забывших выучить заданное стихотворение.
— Мариночка, ну не будем же мы притворяться, будто не понимаем очевидного. Я живу одна. Квартира у меня, разумеется, есть, но дом без лифта, пятый этаж. А что будет через пять лет? Через десять? Я же не железная. Я надеюсь на вас. На собственного сына, — она повернулась к Сергею, и в её глазах одновременно сверкнули нежность и требовательность, холодная и острая, как иголка. — Ты ведь не оставишь мать, Сергей?
— Мам, ну что ты такое говоришь… — начал он, но Марина резко перебила.
— Подождите. — Она так стукнула чашкой о стол, что чай выплеснулся на белую скатерть. — Валентина Юрьевна, давайте сейчас всё проговорим прямо. Вы только что сообщили, что собираетесь жить с нами, когда почувствуете себя слабой. Я правильно услышала? Это не шутка?
— Марина! — Сергей повысил голос и тревожно покосился на дверь детской.
— Нет, пусть ответит, — Марина побледнела, но отступать уже не собиралась. — Это не мелочь. Это касается нашей семьи.
Валентина Юрьевна медленно скрестила руки на груди. Её лицо, ещё минуту назад приветливое и обаятельное, вдруг стало сухим, строгим, почти директорским.
— Мне непонятен твой тон, Марина. Я говорю о естественных вещах. Старость, больные ноги, одиночество… Куда мне идти, если не к единственному сыну? В пансионат для пожилых? Ты именно этого добиваешься?
— Я хочу, чтобы вы сначала спросили! — Марина вскочила так резко, что стул с грохотом отъехал назад. — Спросили нас, готовы ли мы к такому. Хотим ли мы этого. Где вы собираетесь жить? В комнате Полины? А что будет с ребёнком? С нашей жизнью? Вы приносите сюда свои вещи так, будто уже заняли место, как кукушонок, который выталкивает чужих птенцов из гнезда!
— Марина, прекрати! — Сергей шагнул между ними.
— Нет, теперь ты помолчи! — Она резко обернулась к мужу. — Твоя мать уже составила план по захвату территории, а ты делаешь вид, что ничего не происходит! Посмотри на кладовку. Посмотри на этот сервиз! — Марина махнула рукой в сторону старого фарфора, который Валентина Юрьевна привезла ещё месяц назад. — Она уже почти поселилась здесь!
Свекровь поднялась из-за стола неторопливо, с достоинством. По её лицу пошли красные пятна — тот самый тревожный признак, который она обычно предъявляла как главное оружие в семейных спорах.
— Как больно мне это слышать, — произнесла она дрожащим, надломленным голосом. — Я сына растила, ночами не спала, тянула всё на себе, в самые тяжёлые годы… в те безумные девяностые… А для неё я всего лишь посторонняя старуха, которая пришла отнять шкаф.
— Не надо сейчас про девяностые и ваши подвиги! — Марина уже почти не владела собой. — Я не ваша ученица, Валентина Юрьевна. И я не давала клятву жертвовать своей семьёй ради вашего удобства. У меня есть своя мать.