Марина покупала эту квартиру, по сути, на собственные силы. Она не вела потом подсчётов и никому ничего не доказывала — просто обстоятельства сложились именно так. Алексей в тот период только устроился на новое место, получал немного, поэтому почти весь первый взнос пришлось закрывать ей. Из своих сбережений Марина отдала двести девяносто две тысячи гривен — сумму, которую откладывала четыре года, работая старшим бухгалтером в строительной фирме. Алексей внёс тридцать две тысячи. Ипотеку оформили на двоих, однако ежемесячные платежи по восемь тысяч четыреста гривен в действительности вытягивала Марина: её доход был ровным и предсказуемым, а у мужа порой случались такие месяцы, когда денег едва хватало на обычные продукты. Формально жильё принадлежало им обоим, но внутри Марина всегда понимала: эта квартира — её. Не из-за жадности, не из желания что-то присвоить, а потому что так было на самом деле.
Татьяна Сергеевна вошла в их семейную жизнь почти сразу после свадьбы. Точнее, она и раньше никуда не исчезала, просто до брака её присутствие касалось только Алексея, а теперь стало частью и Марининой повседневности. Ключи от квартиры у свекрови оказались с первых же дней. Алексей передал их матери ещё до того, как они толком обжились, объяснив это «на всякий случай». Мало ли что может произойти. Например, прорвёт трубу, пока они оба на работе.
— Мама рядом, — убеждал он Марину. — Ей идти минут десять. Так же удобнее.
Тогда Марина ничего не возразила. В первое время она вообще часто выбирала молчание: наблюдала, приспосабливалась, старалась не раздувать ссоры там, где, возможно, их и не было. Она пыталась убедить себя, что Татьяна Сергеевна просто такая — тревожная, деятельная, привыкшая заботиться и не умеющая отпустить взрослого сына. Такое ведь случается. Марина решила, что лучше немного потерпеть.
Но свекровь появлялась когда угодно. Могла прийти в половине восьмого утра, когда Марина ещё даже не успела привести себя в порядок. Могла открыть дверь днём, пока Марина работала из дома. А иногда заявлялась ближе к вечеру — без звонка, без сообщения, без малейшего предупреждения. В замке раздавался щелчок, и из прихожей звучал её голос:
— Это я, не бойтесь.
Марина вздрагивала каждый раз.
Татьяна Сергеевна не заходила просто посидеть, выпить чаю или поговорить о погоде. Любой её визит напоминал проверку. Она деловито проходила по комнатам, заглядывала в кухонные шкафчики, изучала холодильник, переставляла кастрюли так, как считала нужным. Однажды она выбросила полкилограмма гречки, решив, что крупа уже залежалась. Марина купила эту гречку всего три дня назад. В другой раз свекровь перенесла все полотенца из ванной в другой шкаф — исключительно потому, что, по её мнению, именно там им и полагалось лежать.
После таких появлений Татьяна Сергеевна обычно звонила Алексею. Марина не слышала разговоры от начала до конца, но их смысл угадывала без труда — по лицу мужа, когда он возвращался домой.
— Мама сказала, что ты после готовки плиту не протёрла.
— Мама говорит, в ванной снова вещи лежат где попало.
— Мама считает, что ты совсем не умеешь правильно организовать пространство.
Марина смотрела на него и не могла понять: он сам слышит, что произносит? До него вообще доходит, как это звучит?
Однажды она всё-таки заговорила. Спокойно, без крика, почти сухо:
— Лёш, я не хочу, чтобы твоя мама приходила без предупреждения. Мне так неудобно. И неприятно. Я хочу дома чувствовать себя спокойно, а не ждать, что кто-то в любой момент откроет дверь своим ключом.
Алексей тяжело вздохнул, словно ему приходилось объяснять очевидную вещь капризному ребёнку.
— Марин, ну это же мама. Она ведь не со зла. Просто помочь хочет. Потерпи чуть-чуть, она привыкнет и перестанет.
Но Татьяна Сергеевна не перестала.
Прошёл год. Потом ещё один. Её визиты не стали редкими, а замечания никуда не исчезли. Марина научилась держать лицо: не спорить, не срываться, не повышать голос. Снаружи она выглядела спокойной, но внутри постепенно накапливалось глухое напряжение. Каждое утро, едва проснувшись, она на мгновение замирала и думала: придёт сегодня или нет? Даже обычное возвращение домой со временем превратилось для неё в тревожный ритуал.