Потом он поднялся, словно через силу, прошёл на кухню, открыл кран и налил стакан воды. Выпил сразу, не отрываясь, будто хотел смыть горький привкус разговора.
— Я с ней разберусь, — наконец произнёс Дмитрий.
— Ты разбираешься с ней уже семь лет, — устало сказала я. — Только итог всегда один и тот же.
Он посмотрел на меня иначе. Не бегло, не привычно, а пристально, будто впервые за долгое время действительно увидел.
— Мария, — тихо выдохнул он, — прости меня.
Я ничего не сказала. Просто развернулась, вошла в спальню, прикрыла за собой дверь и впервые за весь наш брак повернула ключ в замке.
Наутро, тридцатого декабря, Валентина Сергеевна появилась ровно в девять. С пакетами, коробками и тем самым выражением лица, с которым люди заходят не в гости, а на проверку.
— Доброе утро, Марийка, — протянула она певуче, даже не останавливаясь в прихожей. — Ой, а у вас опять пыль на тумбе. Я же сколько раз говорила: протирать надо каждый день, а не когда вспомнишь.
Я молча забрала у неё сумки. Тяжёлые. В одной лежал её фирменный «правильный» оливье, рецепт которого она считала чуть ли не семейной реликвией. В другой звякали бутылки шампанского — «именно такого, какое подают в нормальных домах».
Артём выскочил навстречу бабушке, но, заметив моё лицо, сразу как-то сник и остановился.
— Бабушка, а мы будем ждать новогоднего волшебника? — спросил он неуверенно.
— Конечно, мой хороший, — Валентина Сергеевна наклонилась и поцеловала его в макушку. — Только бабушка сначала наведёт здесь человеческий порядок. Потому что мама у нас… ну, ты сам всё видишь.
Я поставила пакеты на пол. Уже не аккуратно, а так, чтобы она услышала.
— Валентина Сергеевна, — сказала я ровно, — давайте сейчас всё проясним. Один раз и навсегда.
Она медленно выпрямилась. Посмотрела на меня сверху вниз так, словно перед ней стояла не хозяйка квартиры, а провинившаяся прислуга.
— И что же ты собралась мне сообщить?
— То, что это мой дом. Моя семья. Мой сын. И если вы ещё хоть раз позволите себе унизить меня — хоть одним словом, хоть намёком, — вы больше сюда не войдёте. Ни на Новый год, ни на день рождения, ни на Пасху. Никогда.
В её взгляде мелькнуло что-то колючее и злое.
— Ты решила мне угрожать?
— Нет, — ответила я. — Я вас предупреждаю. Первый и последний раз.
Она уже раскрыла рот, явно собираясь ударить в ответ чем-нибудь ядовитым, но в этот момент в коридоре появился Дмитрий. На нём был домашний свитер, в руке он держал телефон. И в его лице было что-то новое — не раздражение, не усталость, а твёрдость, которой я раньше в нём не видела.
— Мам, — сказал он негромко, — пойдём на кухню. Нам надо поговорить.
Они ушли. Дверь за ними закрылась. Я осталась в коридоре вместе с Артёмом, который осторожно потянул меня за рукав.
— Мам, почему все ссорятся?
Я присела перед ним и крепко обняла.
— Потому что взрослые иногда забывают быть добрыми, — сказала я ему в волосы. — Но потом должны вспоминать.
С кухни доносились голоса. Сначала резкие, почти на повышенных тонах. Потом всё тише. Потом отдельные слова стали неразборчивыми. А затем наступила тишина.
Минут через двадцать Дмитрий вышел один. Лицо у него было бледным, губы плотно сжаты.
— Мария, — произнёс он, — прости. По-настоящему прости. Я… я не понимал, что всё зашло настолько далеко.
— Понимал, — тихо возразила я. — Просто тебе было удобнее не замечать.
Он опустил глаза и медленно кивнул.
— Я всё исправлю. Обещаю.
— Как? — спросила я. — Что ты вообще можешь сделать? Она же твоя мать.
— Да, она моя мать, — сказал Дмитрий. — Но ты моя жена. И я выбираю тебя.
Я смотрела на него долго, не сразу позволяя себе поверить. Но впервые за много лет внутри что-то дрогнуло — не от боли, а от надежды.
Весь следующий день, тридцатое декабря, прошёл будто под натянутой струной. Валентина Сергеевна перемещалась по квартире почти бесшумно: прямая спина, сжатые губы, холодное молчание. Но привычных распоряжений уже не было. Я готовила, убирала, подгоняла Артёму костюм зайчика. Дмитрий помогал без лишних слов — резал, приносил, переставлял, мыл посуду.
Вечером, когда мы укладывали сына, он вдруг остановился у двери и спросил:
— Мария, можно я завтра всё исправлю? Не на словах. По-настоящему.
— Каким образом? — спросила я.
Он улыбнулся устало, грустно, но очень честно.
— Завтра увидишь.
И я действительно увидела.
Тридцать первого декабря, к восьми вечера, наша квартира уже гудела голосами. Пришли подруги Валентины Сергеевны из театра — все нарядные, с укладками, в вечерних платьях и украшениях. Были наши друзья, соседи. Даже моя мама приехала из другого города: Дмитрий пригласил её сам, никому заранее ничего не сказав.
Стол был накрыт так, что свободного места почти не осталось. Ёлка переливалась огнями. Артём в костюме зайчика носился между взрослыми и сиял от комплиментов.
Валентина Сергеевна, как обычно, заняла место во главе стола. Сидела уверенно, по-королевски. Улыбалась, отпускала шутки, разливала шампанское, будто именно она была хозяйкой этого вечера.
А потом Дмитрий поднялся.
— Дорогие гости, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали все, — у меня есть для вас небольшой сюрприз.
Разговоры оборвались. Дмитрий достал телефон, посмотрел на меня и нажал на экран.
В наступившей тишине из динамика прозвучал вчерашний голос Валентины Сергеевны, и первые слова ударили по комнате, как пощёчина.