— Вот видите, — я улыбнулась. — Вы переживаете о деньгах за бумажки. А не о семье. Не о сыне. Не о внуках. О деньгах.
Я повернулась к Григорию.
— Ты можешь собирать вещи. Прямо сейчас.
— Кать, ты чего? Это же и мой дом тоже…
— Нет, Гриша. Это мой дом. По документам. По закону. И по справедливости. А ты… ты предал меня сегодня. В мой день рождения. Вместо цветов и торта ты принёс мне нож в спину.
Свекровь схватила сына за руку.
— Пошли отсюда, Гришенька. Пусть эта истеричка успокоится. Завтра она приползёт на коленях.
— Не приползу, — спокойно ответила я. — И вот ещё что, Нина Павловна. Передайте вашему знакомому нотариусу, что попытка оформить документы без согласия владельца — это мошенничество. Я завтра напишу заявление.
Лицо свекрови перекосилось.
— Посмею. Я пять лет не смела. А сегодня — посмею.
Григорий наконец вырвался из оцепенения.
— Катя, давай поговорим…
— Поздно, Гриша. Разговаривать надо было раньше. Когда твоя мама называла меня бесплодной коровой на семейных ужинах. Когда она лезла в наш холодильник и критиковала мои продукты. Когда она приходила без звонка и переставляла мебель. Ты молчал. Всегда молчал.
Я подошла к входной двери и распахнула её.
— Выход там. У вас есть полчаса на сборы. Потом я вызову участкового.
Свекровь выпрямилась, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Пожалеешь, — процедила она сквозь зубы. — Ещё как пожалеешь.
— Может быть, — согласилась я. — Но это будут мои сожаления. В моей квартире. В моей жизни.
Григорий прошёл мимо меня, волоча за собой спортивную сумку. Он так и не посмотрел мне в глаза. Даже на прощание.
Нина Павловна задержалась на пороге.
— Ты думаешь, что победила, невестка? — прошипела она. — Но ты осталась одна. Без мужа. Без семьи. С этими стенами. Кому ты нужна такая? Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
— Себе, Нина Павловна. Я нужна себе. И этого достаточно.
Дверь закрылась. Я повернула замок на все обороты. Прислонилась спиной к холодному металлу и сползла на пол.
Тишина. Оглушительная, звенящая тишина.
Я сидела на полу своей квартиры и смотрела на разбросанные клочки бумаг. Вот во что превратились пять лет моей жизни. В обрывки несбывшихся надежд и порванные документы.
Но странное дело — мне не было больно. Не было страшно. Не было одиноко.
Я чувствовала лёгкость.
Ту самую лёгкость, которую испытываешь, когда сбрасываешь с плеч тяжёлый рюкзак после долгого перехода.
Я встала, прошла на кухню, налила себе чаю в ту самую чашку, из которой пила свекровь. Потом вылила чай в раковину и достала из шкафа новую, нераспечатанную. Красную, с золотыми звёздочками. Я купила её год назад, но Нина Павловна сказала, что красный цвет — вульгарный, и я спрятала чашку подальше.
Теперь я пила из неё. Горячий, сладкий чай с лимоном.
За окном начинался вечер. Город зажигал огни. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — наверное, Григорий и его мама наконец ушли.
— С днём рождения, Катя, — сказала я вслух. — Тебе тридцать три. И это первый день твоей настоящей жизни.
Чай был восхитительным.
