– Пусть говорят. Главное – что они увидели, кто именно решил превратить семейный праздник в базар.
Она вздрогнула. Видимо, не ожидала такой прямоты.
– Я тебе не прощу, – сказала она тихо. – Никогда.
– А я и не прошу прощения. Я просто ставлю точку.
– Чаю не будете? – спросила она неожиданно.
– Спасибо. На работу опаздываю.
Уже в дверях она догнала меня.
Я обернулась. Она стояла в коридоре, сгорбленная, вдруг постаревшая лет на десять.
– Ты… правда считаешь, что я тебя не уважала?
– Валентина Петровна, вы десять лет называли меня «деревенщиной», потому что я из района, а не из центра. Вы рассказывали всем, что я Славу «подцепила», когда он уже на хорошем счету был. Вы каждый год на день рождения дарили мне сковородки и кастрюли, намекая, что я плохая хозяйка. Вы хотите, чтобы я продолжала?
Она молчала. Глаза заблестели.
– Я просто… боялась, – выдохнула она. – Что он забудет мать. Что вы будете жить своей жизнью, а я останусь одна со своими воспоминаниями.
Я посмотрела на неё и впервые за много лет увидела не свекровь-монстра, а уставшую женщину, которая всю жизнь держалась за сына, как за последний якорь.
– Валентина Петровна, – сказала я мягче, – Слава вас любит. И я никогда не мешала ему к вам ездить, звонить, помогать. Но я тоже хочу, чтобы в нашей семье меня уважали. Не как прислугу, не как кошелёк, а как человека.
Она кивнула. Едва заметно.
– Я… подумаю, – прошептала она.
Я вышла, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит. Но уже не от злости. От надежды, что, может, хоть что-то сдвинется.
Дома меня ждал Вячеслав. Сидел на кухне, пил кофе и смотрел в одну точку.
– Ну что? – спросил он, когда я вошла.
– Поговорили. По-взрослому.
– Не знаю, Слав. Посмотрим.
Он встал, подошёл и обнял меня крепко-крепко.
– Прости, что вчера промолчал. Я просто… растерялся.
– Я знаю, – я уткнулась ему в плечо. – Но больше так не будет, хорошо?
– Не будет, – он поцеловал меня в макушку. – Обещаю.
Казалось бы, всё. Точка поставлена, границы обозначены, муж на моей стороне. Но через три дня Валентина Петровна сделала то, чего я точно не ожидала. И именно это перевернуло всё окончательно…
Через три дня мне позвонила тётя Галя. Голос у неё был взволнованный, почти шёпотом, будто она сообщала государственную тайну.
– Леночка, ты сидишь? – Сидеть не могу, на совещании стою в коридоре. Что случилось? – Валентина Петровна… она всем разослала письмо. По вот сапу. В нашу общую группу «Родственники и друзья». Ты в ней есть?
Я почувствовала, как холодеет спина.
– Нет, меня туда никогда не добавляли. – Ну и правильно, что не добавляли. Сейчас я тебе перешлю, только не открывай при людях.
Через минуту пришло сообщение. Длинное. Очень длинное.
Я зашла в пустой переговорный кабинет, закрыла дверь и открыла.
Валентина Петровна написала открытое письмо «Дорогие мои родные и близкие». Начиналось оно красиво: «Хочу поделиться с вами своими мыслями после юбилея…». А дальше шло то, от чего у меня перехватило дыхание.
Она писала, что всю жизнь старалась для семьи, что растила сына одна после смерти мужа, что отдала ему всё, а теперь осталась «один на один со своей старостью». Что невестка, «конечно, хорошая девушка, но выросла в других условиях и не всегда понимает, как тяжело бывает пожилым людям». Что она, Валентина Петровна, «не хотела никого обидеть, просто пошутила про банкет, а её не так поняли». И в конце – кульминация:
«Поэтому я решила больше не обременять молодых своей персоной. Продам свою двухкомнатную квартиру в центре (ту самую, которую мы с покойным мужем купили в девяносто третьем, откладывая с каждой зарплаты) и перееду в дом престарелых, который Леночка так щедро поддержала. Там, говорят, и уход хороший, и питание. А деньги от продажи я переведу на счёт того же фонда. Пусть помогают тем, кому ещё тяжелее, чем мне. Не хочу быть никому в тягость. Простите, если чем обидела. Валентина».
