Кто-то посмотрел на неё с жалостью. Она замерла. Секунду не дышала. Потом улыбнулась — слабой, рваной улыбкой. Чтобы не показать боль. Чтобы они не думали, что ей обидно. Он продолжал, размахивая рюмкой: — Вы бы видели, как она дома ест! Это же кино можно снимать! Я иногда боюсь, что она ночью встанет и холодильник проглотит. Смех стал громче.
Кто-то хлопнул его по плечу.
Кто-то сказал: «Да ладно, не гоняй бабу», но улыбка на лице говорила другое — веселье, не сочувствие. А она сидела в углу стола, опустив глаза.
Руки под столом сжаты. Ногти впились в ладони.
Стул казался горячим от взгляда людей.
Каждый смешок резал её кожу. Хозяйка принесла торт.
Он опять не удержался: — Ребята, давайте ей кусок побольше. Хотя что там… она сама возьмёт. Она у меня, знаете, не стесняется. Смех. Опять.
Как хлыст. Она смотрела на свечи на торте и думала:
Почему он так делает? Почему раньше был другим? Почему я всё это терплю? Она думала, что никто не замечает её дрожащую нижнюю губу.
Но один парень — друг хозяина — всё видел.
Он тихо повернулся к ней, сказал шёпотом: — Вы не обязаны так жить. Знаете? Она едва кивнула.
Только уйти сейчас было всё равно что выпрыгнуть из окна на первом этаже: больно, но не смертельно. А она… она не умела уходить. Когда они вернулись домой, он даже не вспомнил, что говорил.
Снял обувь, включил телевизор.
И сказал буднично: — Не дуйся. Это шутки. Мужские. Если бы я тебя не любил — я бы тебя вообще никуда не брал. Она пошла в ванную и закрыла дверь.
Закрыла лицо ладонями.
И плакала тихо, чтобы не услышал. Потому что его смех — это одно.
Но его равнодушие — это страшнее. Момент, когда он решил её добить После того дня рождения всё стало ещё хуже.
Он будто почувствовал, что может давить сильнее — и ему за это ничего не будет. Он возвращался с работы раздражённый, бросал сумку у порога, проходил мимо неё, как мимо пустой стены. — Ты опять в этом халате? — говорил он, глядя сквозь неё. — Ты же женщина. Хотя какая ты женщина… С такими боками можно только пугать соседей. Она молча убирала со стола.
Молча слушала, как его слова падают ей под кожу, как стеклянные осколки. Когда она надевала пальто, он хмыкал: — Это на тебе сидит, будто ты его надула сверху. Может, перестанешь жрать ночью? Если она молчала — он злился.
