«Будет. Я его натаскаю», — уверенно отвечала она. И натаскала. Вечерами вместо сериалов — скрипты продаж, разбор переговоров, отработка аргументов. Первые два года она фактически продавала вместо него, оставаясь в тени. Через пятнадцать лет усилия стали видимыми. Артём ездил на новом кроссовере в кредит (оформленном, разумеется, на неё «ради его мужского эго»), носил хорошие костюмы, которые она вылавливала на распродажах в Европе, пользовался дорогим парфюмом, купленным за её премии. Со стороны — благополучный брак: стабильная жена, представительный муж, квартира, дача, поездки. Но в последние полгода что-то разошлось по швам. Сначала телефон. Пароль, которого раньше не было. Объяснение — «ребята с работы кидают гадость, не хочу, чтобы ты случайно увидела». Потом вечные «совещания до ночи», «клиент задержал», «пробки». Интонация изменилась: в её обычное «как день прошёл?» он слышал допрос, закатывал глаза, отмахивался: «Не начинай». В постели он превращался в человека, выполняющего норму. Если не ссылался на усталость. Внимание к ней вытеснялось раздражением. Взгляд стал странным — оценивающим, холодным, будто смотрел на предмет мебели, который ещё служит, но уже портит картинку. Марина списывала всё на стресс, кризис возраста, осень, что угодно. Умные книги учили терпению, подруги говорили о «мудрой женской позиции». Она сжалась, притихла, решила переждать. В ту ночь спящий режим не сработал. Она проснулась резко, как от толчка. Рядом было пусто. Простынь уже успела остыть. Свет в коридоре не горел. Только из кухни пробивалась тонкая полоска — та самая подсветка рабочей зоны, которую она любила включать вместо люстры. Марина поднялась, босиком дошла до дверного проёма и остановилась. Тело уже знало, что-то не так.
Из кухни тянулся чужой голос её собственного мужа. Это был не голос усталого начальника, не ворчание домочадца, не деловой тон продавца. Это был старый, давно забытый бархат, которым он когда-то обволакивал её уши, уговаривая взять первый кредит и поверить в их «светлое будущее». — Малыш, ты же знаешь, я только о тебе думаю… — почти мурлыкал Артём в трубку. — Ну конечно, умничка. Я говорил, ты самая талантливая. Не то что…
Он сделал паузу и тихо хихикнул. Марина замерла в темноте коридора, прислонившись к стене. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. — Да спит она. Как убитая, — шептал Артём. — Стала храпеть немного, прикинь. Прямо по-старушечьи. Иногда смотрю и думаю: и это моя жизнь? Рядом с уставшей тёткой в халате… Халатов у Марины давно не было — только домашние комплекты, которые она выбирала не хуже, чем офисные. Храп тоже был из области фантазий. Он не описывал реальность, он строил образ. Удобный для новой аудитории. — Потерпи чуть-чуть, котёнок, — перешёл он в деловой тон. — План в процессе. Год закроем, премию получу, она же думает, что никакого бонуса не будет. А с квартирой… Я уже консультировался, можно придумать легенду. Типа со здоровьем плохо, нужны деньги, пусть перепишет долю. Или дачу слить — она доверчивая, как валенок. Подсунем бумаги — и всё. Слово «валенок» зашло по живому куда глубже, чем «старушка» и «тетя».
В этот момент внутри не что-то надломилось — что-то щёлкнуло. Любовь не умерла трагически — просто выгорела, как лампочка, лишившаяся нити. Осталась только холодная ясность. — Я уже не могу на неё смотреть, честное слово, — продолжал Артём. — Серая, нудная, вечно со своими «таблетки не забудь», «рубашку погладь». Мамочка. А ты — огонь. Молодая, горячая, свежая. Видела её фотку с корпоратива? Ну вот. Сравнила… Этого было достаточно. Марина подтянула пояс халата, как боец затягивает кимоно.
Зашла на кухню. Свет ударил по комнате, как прожектор на сцене. Интимный мрак рассыпался. Картина была достойна отдельной выставки.
