Зимний ветер безжалостно хлестал по лицам редких прохожих, спешащих укрыться в тепле своих домов. Декабрь во Владимире в этом году выдался на редкость суровым, словно сама природа решила проверить жителей на прочность. Снег, серый и тяжелый, ложился на капоты машин, превращая город в черно-белую гравюру.
Я сидела в салоне своего нового черного внедорожника «Лексус», наслаждаясь тихим гудением мотора и теплом климат-контроля. Кожаные сиденья цвета мокко пахли дороговизной и уверенностью — той самой уверенностью, которой мне так не хватало десять лет назад. Я барабанила ухоженными ногтями по рулю, глядя на золотые купола храма Покрова на Нерли. Это было моё место силы. Не то чтобы я была фанатично религиозна, но в тишине церкви, среди запаха воска и ладана, жесткий ритм бизнес-леди замедлялся.
Сегодня был тяжелый день. Переговоры с поставщиками оборудования для моей сети клиник эстетической медицины шли туго. Они видели во мне просто красивую женщину и пытались продавить невыгодные условия. Пришлось показать зубы. Я умела быть жесткой. Жизнь научила.
На выходе из ворот храма, как обычно, выстроилась вереница просящих. Это была привычная картина: старушки в ветхих платках, инвалид в коляске, какой-то мужчина с картонкой о сгоревшем доме… Я никогда не проходила мимо. В моей сумочке — брендовой, из последней коллекции — всегда лежал конверт с мелкими купюрами специально для таких случаев. Я знала, что такое голод. Я помнила вкус дешевых макарон без масла и унизительное чувство, когда кассирша громко говорит: «У вас недостаточно средств».
Подъехав ближе к выезду, я притормозила, пропуская встречную машину. Одна фигура у церковной ограды привлекла мое внимание. Женщина стояла чуть поодаль от профессиональных нищих, словно стесняясь своего положения. Она не тянула руку настойчиво, не заглядывала в глаза прохожим. Она просто стояла, вжав голову в плечи.
На ней было жуткое пальто — когда-то, возможно, темно-синее, драповое, но теперь засаленное, с вырванными пуговицами и пятнами грязи. На ногах — нелепые резиновые галоши поверх шерстяных носков, хотя на улице было минус пятнадцать. Из-под грязного вязаного берета выбивались седые, спутанные пряди, сосульками свисавшие на лицо.
Что-то в наклоне её головы, в этом странном, горделивом даже в унижении развороте плеч показалось мне до боли, до спазма в желудке знакомым. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах.
Я нажала кнопку стеклоподъемника. Морозный воздух ворвался в салон, смешиваясь с дорогим ароматом моего парфюма с нотками сандала.
— Возьмите, — тихо сказала я, протягивая пятисотрублевую купюру.
Женщина медленно подняла голову. Наши взгляды встретились.
Время остановилось. Звуки улицы исчезли. В тусклых, выцветших глазах старухи на мгновение мелькнула искра узнавания, которая тут же сменилась животным, паническим ужасом. Она отшатнулась, едва не поскользнувшись на льду, и закрыла лицо руками в дырявых варежках.
Я замерла, чувствуя, как холодеют пальцы. Передо мной стояла не просто нищая. Это была Элеонора Викторовна. «Железная леди», владелица сети элитных бутиков, женщина, которая одним звонком могла уволить директора школы или закрыть неугодный ресторан. Моя бывшая свекровь.
Память, безжалостная и точная, мгновенно перенесла меня на десять лет назад.
Особняк в престижном поселке. Огромная гостиная с камином, шкуры на полу, антиквариат. Я стояла посреди этого великолепия в дешевом платьице с рынка, прижимая руки к животу. Срок был всего восемь недель.
— Ты — никто, и звать тебя никак, Алиса, — её голос звенел сталью. Элеонора Викторовна сидела в кресле, как на троне, потягивая вино из бокала, который стоил больше, чем зарплата моей мамы за год. — Ты думала, что, залетев, привяжешь к себе моего сына? Наивная провинциальная дурочка.
Денис, мой муж (мы расписались тайно, всего месяц назад), сидел на диване, опустив голову. Он разглядывал узор на ковре, боясь поднять глаза на мать.
— Элеонора Викторовна, мы любим друг друга… Это ваш внук… — пролепетала я, чувствуя, как слезы душат меня.
— Внук? — она рассмеялась, и этот смех был страшнее пощечины. — Откуда мне знать, чей это выродок? Такие, как ты, вешаются на шею первому встречному с деньгами. Я навела справки. Твоя мать — швея-мотористка, отец спился и умер под забором. Генетический мусор. Я не позволю портить породу.
Она встала, подошла к секретеру, достала пачку денег и швырнула их мне в лицо. Купюры разлетелись по паркету, как сухие осенние листья.
