— Я не дам вам ни копейки! — эти слова вырвались у меня прежде, чем я успела подумать о последствиях.
Галина Петровна, моя свекровь, застыла посреди нашей кухни с чашкой чая в руках. Её лицо, обычно приветливое и доброжелательное, исказилось от удивления, а затем — от гнева.
За её спиной стоял мой муж Дима, и выражение его лица говорило мне всё, что нужно было знать. Он знал. Знал, зачем его мать пришла к нам в гости в восемь утра субботы. И молчал.
— То есть как это — не дашь? — Галина Петровна медленно поставила чашку на стол. — Таня, милая, ты, наверное, не поняла. Мне нужны деньги на операцию.
Операция. Конечно же, операция. В прошлый раз были срочные лекарства. До этого — ремонт крыши, которая якобы протекала. А ещё раньше — долги покойного свёкра, о которых она «внезапно» узнала через три года после его смерти.
— Галина Петровна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело, — в прошлом месяце вы ездили в Турцию. На две недели. В пятизвёздочный отель. Откуда у вас были деньги на эту поездку, если вам нужна операция?
Свекровь выпрямилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось праведным гневом.
— Это была путёвка от профсоюза! Почти бесплатная! И вообще, я имею право на отдых в мои годы!
Мне хотелось рассмеяться. Профсоюз пенсионеров, который организует поездки в Турцию? Да ещё почти бесплатные? Но я промолчала, только покачала головой.
— Дим, — Галина Петровна повернулась к сыну, — скажи своей жене, чтобы она перестала меня допрашивать! Я твоя мать, в конце концов!
Дима неловко переминался с ноги на ногу. Я знала этот взгляд — он появлялся каждый раз, когда нужно было выбирать между мной и его матерью. И выбор, как правило, был не в мою пользу.
— Тань, — начал он осторожно, — может, мы всё-таки поможем маме? Это же операция...
— Какая операция? — я повернулась к нему. — На что именно? И в какой больнице? Может, покажете направление от врача?
Галина Петровна всплеснула руками.
— Да как ты смеешь! Требовать от меня какие-то бумажки! Я что, должна перед тобой отчитываться?
— Если хотите получить от нас триста тысяч рублей — да, должны.
Триста тысяч. Именно столько она попросила, когда только переступила порог нашей квартиры. Триста тысяч — это половина нашей подушки безопасности, которую мы копили три года.
— Димочка, — Галина Петровна подошла к сыну и взяла его за руку, — ты же не дашь своей матери умереть? Операция нужна срочно, врачи сказали, что медлить нельзя.
Я видела, как Дима дрогнул. Его мать всегда знала, на какие кнопки нажимать. Смерть, болезнь, «ты же меня любишь» — классический набор манипулятора.
— Если операция такая срочная, — вмешалась я, — почему вы не обратились в государственную больницу? У вас же есть полис ОМС.
— Там очередь! — выпалила Галина Петровна. — Три месяца ждать!
— Но вы же сказали, что медлить нельзя, — я прищурилась. — Так срочно или можно подождать три месяца?
Свекровь на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— В частной клинике сделают быстрее и качественнее! Ты что, хочешь, чтобы я умерла в очереди?
— Мам, не говори так, — Дима наконец подал голос. — Никто не хочет, чтобы ты... Мы что-нибудь придумаем.
— Нет, не придумаем, — отрезала я. — Дима, мы уже «придумывали» в прошлом году, когда твоей маме срочно понадобились деньги на лечение зубов. Двести тысяч, между прочим. А через месяц я случайно увидела её в ювелирном магазине, где она покупала золотые серьги.
— Это был подарок от подруги! — возмутилась Галина Петровна.
— С чеком на ваше имя? — я скрестила руки на груди. — Я работаю в том торговом центре, Галина Петровна. (продолжение в статье)
Никитична услышала стук и подошла к двери.
— Кто там? – спросила она, но в ответ тишина.
Никитична уже хотела уйти, но услышала плач. Она открыла дверь и увидела младенца в корзине. Годовалый мальчик с зелеными глазами удивленно посмотрел на нее. У него на груди лежал маленький желтый клочок бумаги, где красивыми буквами было написано «Ваня». Чувство жалости и волнения возникли в душе у Никитичны. Главным образом из-за возраста малыша. Она сразу прикинула, сколько денег, сил и внимания потребует воспитание младенца.
Церковно-приходская школа представляла собой обветшалое одноэтажное здание с одним просторным залом, который служил и классной комнатой, и алтарем с красивыми иконами, гордостью Никитичны. Напротив зала находилась кухня, дальше по коридору налево, кабинет Никитичны и Марии, а направо жилое помещение. Школа не пользовалась какой-то особенной популярностью или уважением, поэтому там училось мало детей, в основном сироты у которых умерли родители, и у которых теперь нет своего угла. Попечителем выступал купец, Сергей Иванович, но он очень мало интересовался школой, и почти не помогал деньгами. Никитична и Мария собственным трудом добывали деньги на обустройство школы, а сироты, заработав копейку в поле или у господ, несли все в школу. Старуха Никитична была очень набожной и строгой. Каждый день кого-то из детей она лупила лозой, иногда по делу, а бывало и просто для профилактики. Мария зарабатывала шитьем в свободное от уроков время. Появление неизвестного малыша вызвало известный резонанс в селе и после непродолжительных, но тщетных поисков было решено оставить малыша. Мария сразу полюбила Ваню и взяла под свое крыло. Она каждый вечер читала Ване сказки и шила рядом с кроваткой. Эта любовь как бы ослепила Марию, и Никитична не раз высказывала недовольства по этому поводу. «Перед Богом все равны», — повторяла она.
Ванечка рос и набирался сил. В десять лет он уже был лучшим в классе, выучился писать и читать. Его захватывали приключенческие истории, и часто, спрятавшись за библией или псалмом, он перечитывал эти рассказы. В скором времени Сергей Иванович присмотрелся к Ване и решил, что он может быть полезен в лавочке. Ваня раз попробовал и потом каждое воскресение помогал переписывать бесконечные счета и заполнять книги. Тем самым он избавился от работы в поле и травли со стороны одноклассников. Просто в селе открыто презирали и поносили Ваню, так как он был незаконнорождённый. Дружба с одноклассниками у него не заладилась. Особенно с Кириллом, чьи родители умерли от гриппа, когда ему было восемь, а он остался на воспитании в школе. Кирилл завидовал Ване потому, что тот не гнул спину в поле и место того чтобы выучится писать и читать, Кирилл часто задирал Ваню. В пятнадцать лет, когда Ваня ежедневно начал работать в лавочке, Кирилл не выдержал и однажды избил его. Ваня пролежал неделю в жару и бессоннице. В то время, одна семья паломников, как раз оставила в школе на несколько месяцев младенца Игнатия. Он очень много плакал, и днем, и ночью, из-за чего Ваня чувствовал себя еще хуже. Младенец как будто не давал ему выспаться.
Никитична посоветовала молится на ночь, даже в кровати. Ваня так и сделал. Он молился все время, пока через несколько томных, просто-таки мучительных часов не оказался на маленькой площади, стоя на коленях и продолжая читать молитву. В центре площади разливался фонтан, который осадили голуби. Вдоль правой стены из ржавых прутьев, с острыми наконечниками, тянулась пристройка для дворовых. Дорожка, вымощена из мелкого камня, между трещин которого росла трава, вела в богатый двухэтажный дом с яркими красными цветами на подоконниках. Со второго этажа доносились звуки музыки и шум танцев. Дамы в нарядных платьях высовывались из окон и словно в театре рассматривали толпу внизу, другие разговаривали между собой, обсуждая видимо, весь сумбур происходящего. Густой туман затянул весь двор, и голуби улетели с фонтана. Он все еще молился. Ваня словил себя на мысли, что уже спит, и в тот же момент, продолжая молитву, понял это, и начал ощущать свое тело и колкий холод. Стоя на коленях возле фонтана он ежился и не мог пошевелится. Его слабое сознание не могло справится с нагрузкой разума и воображения… Вдруг все двери и ворота открылись и на маленькую площадь начали выходить люди. Одни ставили палатки и громкими криками начинали торговлю, другие пили и дрались, нищие в дырявые платья, молились. А на Ваню никто не обращал внимания. Наконец у него получилось встать, и он медленно направился куда-то вперед, между рядами. Ноги сами его несли, что он только успевал удивляться. А удивятся было чему. Чего только стоит прилавок седого купца в продаже у которого имелись полосатые звери, похожие на коней, огненно-рыжие кошки с десятисантиметровыми когтями и птица с ярким, огромным, зеленым хвостом. Рядом сидела женщина с зелеными, как свежая трава глазами. Она единственная заметила Ваню и провела его взглядом. На втором этаже открылось окно, и нарядная женщина кинула яблоком в нищенку. Сознавая что это все сон, Ване захотелось сделать что-то из ряда вон выходящее. Поэтому он со всего размаха ударил по прилавку с посудой. Посуда разлетелась и разбилась. И вдруг лысый мужик схватил его за руку. Всё смолкло. Теперь все взгляды были прикованы к Ване. Они тесно окружили его и начали давить. Ваня упал, и никто его не подхватил.
— Хватит! Прекратите! Убирайтесь прочь!
Когда он открыл глаза, то никого уже не было, а он сам оказался за воротами, с червивым яблоком в руках. Распахнулась дверь и из дома вышла женщина с плачущим ребенком на руках. Земля уходила из-под ног. Из глубокого рукава она достала кувшин с вином и напоила младенца. Он жадно присосался к бутылке и в одно мгновение осушил её. Сразу после этого он бросил бутылку в Ваню. Бутылка разбилась, а Ваня проснулся. Наконец-то он выспался!
Наутро Никитична учуяла запах вина от младенца и обвинила во всем Марию. Еще через пару дней Ваня отдохнул и смог выйти на работу. Как раз прошел Петров день, и мужики были заняты работой в поле. Сергей Иванович отправил Ваню в поле, справится у Кирилла, как идет работа.
— Привет, Кирилл, как работа? – спросил Ваня, когда нашел в поле Кирилла.
— Нормально, – не глядя ответил Кирилл.
— Сколько получается?
— Сколько получится, столько и будет. Дай Бог! Столько и будет, – отрывисто отвечал Кирилл.
— А Сергею Ивановичу, что сказать? – не унимался Ваня.
— А я по чем знаю. Не мешай. Зашибу!
Кирилла от такой наглости всего аж передернуло, и он выплюнул.
— Слушай сюда ублюдок, если ты и дальше будет докучать своими вопросами или вопросами добрейшего Сергея Ивановича, – сказал он с издевкой, – то быть беде. Пусть он сам идет сюда, если хочет. А тебе лучше уйти.
— Я только выполняю свою работу. – вполне спокойно, но таким решительным тоном сказал Ваня, что Кирилл в миг оборвался. – Сергей Иванович приказал мне, так как я на него работаю, и он платит мне ставку, и у которого ты нанимался на работу в поле. Я пришел только чтобы узнать, как дела в целом, и как идет покос. Потом я доложу Сергею Ивановичу и исходя из этого он должен будет распределить работу на ближайшую неделю.
Кирилл не выдержал такой наглости, тем более упоминании ставки и денег. После он уже не слушал. Почему-то, Кирилл был уверен, что Ване платят больше чем ему. Кирилл быстрым рывком подпрыгнул к Ване и со всей силы ударил в грудь. Когда Ваня согнулся и закашлял, вторым ударом с колена, Кирилл добил его. Ваня потерял сознание, но продолжал стоять готовый драться, чтобы отстоять свою гордость. Но никого не было в поле, все только подъезжали, по желтой выезженной, выжженной солнцем дороге, в телегах. Тут была и семья Коробовых и Зайцевых, и отец Шутин и немец Зик, Соня Максим и Борис – дети местного алкоголика, грязные как черти. Все ехали собирать урожай. Во главе всего народа стоял Кирилл. Его рыжая шевелюра горела на солнце и на неё, невозможно было не смотреть. А одежда – одно лохмотья дырявое и грязное, он то и дело крутил его в руках, пытался подхватить, чтобы не лезло под ноги, при этом раздавая всем команды. Ваня не понимал, что он говорит, но всем видимо было все понятно. Мужики кивали, кланялись ему, как барину, и удалялись в разные стороны поля. Вдруг они затянули песню.
Мы идём босы, голодны!
Ты подай, Никола, помочи!
Доведи, Никола, до ночи!
Ещё разик, да ещё раз!
Мужики прошли ряд и теперь возвращались назад. На свежую пшеницу слетелись вороны. Они принесли с собой черные тучи. Огромная стая накинулась на людей и зерно. Народ запаниковал, и разбежались кто куда. Кирилл бежал самый последний, постоянно спотыкаясь и падая. Молния ударила в дерево, рядом с полем, и как по сигналу стая улетела, и вместе с дождем прилетели другие. Огромные, с черными, как ночь крыльями, длинными, коричневыми шеями, с воротниками из сбившегося меха, лысыми головами и кровавыми глазами. Они накинулись на Кирилла, который остался один в поле. Его задавили, переломали кости и порезали острыми когтями странные птицы. Одна из птиц самая крупная и с покрасневшей мордой, взлетела на грудь Кирилла, растолкав остальных птиц. Она пристально всматривалась в его лицо. Потом, посмотрев из стороны в сторону, как бы осматриваясь, все ли видят, выклевала ему глаза. Другая птица потащила его за ногу, от чего упала другая. Поднялась пыль и перья. А через несколько минут от Кирилла осталась грязная рубашка. Птицы растянули его по частям. (продолжение в статье)
Семь лет назад, на первой встрече с будущей свекровью, Алёна сидела в её гостиной, взволнованно теребя край скатерти. Тамара Павловна, разливая чай, улыбалась так сладко, что Алёна поверила: всё будет хорошо. «Ты, Алёнушка, как дочка мне будешь», — сказала она тогда.
А через месяц начались звонки: «Алёна, ты Диму кормишь плохо, он худой». Алёна смеялась, думая, что это забота. Она ещё не знала, что забота бывает с подвохом.
Алёна стояла на крыльце дачи, глядя, как Тамара Павловна тащит из машины пластиковый таз, набитый банками с соленьями. Солнце палило, комары гудели, а из дома доносился смех Димы, её мужа, и его сестры Ларисы. Алёна вытерла пот со лба и подумала, что этот отпуск будет адом.
— Алёна, чего стоишь? — Тамара Павловна поставила таз у крыльца. — Помоги, не гостья же!
— Иду, Тамара Павловна, — Алёна спустилась, подхватив таз. — А что столько банок?
— Да как что? — свекровь всплеснула руками. — На зиму вам! Дима огурцы любит, а ты небось не закручиваешь.
Алёна промолчала, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось. Она не любила соленья, да и Дима их ел раз в год. Но спорить с Тамарой Павловной — как с ветром: только себя измотаешь.
Дача принадлежала Алёне. Её родители купили этот участок в пригороде Воронежа, когда она была подростком. Дом был старенький, с потрескавшейся краской, но уютный: веранда с видом на речку, грядки с укропом, старый гамак под яблоней. После свадьбы Алёна с Димой приезжали сюда каждое сначала сами, потом с дочкой Соней, жарили шашлыки. Но в этом году Тамара Павловна решила, что «семья должна быть вместе», и приехала с Ларисой, не спросив. Дима только пожал плечами: «Маме на даче полезно, воздух свежий».
Алёна работала логистом в транспортной компании, Дима — электриком на стройке. Они поженились шесть лет назад, после двух лет встреч. Дима был добрым, но мягким, особенно с мамой. Тамара Павловна, вдова с двадцатилетним стажем, считала себя главой семьи, а Лариса, её младшая дочь, в свои тридцать жила с матерью и вела блог о «женском счастье», хотя сама была одинока. Обе они видели в Алёне «не ту невестку»: то слишком городская, то мало хозяйственная.
— Мам, ты где? — Соня выбежала из дома, держа пластиковую лопатку. (продолжение в статье)