– Ты же понимаешь, что рано или поздно это должно было случиться, – Нина Петровна поправила фотографию мужа на стене. – Антон – твой брат, у него семья, дети...
– А я тебе кто? – Марина стояла у окна, глядя на падающий снег. – Чужой человек?
– Мариночка, не передергивай. Вы с Сергеем взрослые люди, у вас свои доходы...
– Которые мы все эти годы вкладывали в твою квартиру, – голос Марины дрогнул. – Ремонт делали на свои деньги, когда крыша потекла – тоже мы платили. А теперь, значит, "собирайте вещи и уезжайте, через час приедет ваш брат"?
В прихожей хлопнула дверь – вернулся Сергей. Он прошел на кухню, стряхивая снег с куртки: – Нина Петровна, там Валентина Ивановна просила зайти, говорит, срочное что-то...
– Потом! – резко оборвала его теща. – Сейчас не до неё.
Сергей замер в дверном проеме, чувствуя напряжение:
– Что-то случилось?
– Случилось, – Марина невесело усмехнулась. – Мама нас выгоняет. Потому что Антошенька с семейством решил осчастливить родные пенаты своим присутствием.
– Я никого не выгоняю! – вспыхнула Нина Петровна. – Просто прошу освободить комнату. У Антона двое детей, третий на подходе...
– И поэтому нас – на улицу? – Марина отвернулась к окну, пряча слезы. – Знаешь, мам, я всегда знала, что Антон – твой любимчик. Но чтобы настолько...
В дверь позвонили. На пороге стояла Валентина Ивановна – в накинутом наспех пуховике, с пакетом в руках:
– Ниночка, я тут пирожков напекла... – она осеклась, увидев заплаканное лицо Марины. – Что стряслось-то?
– Ничего особенного, – Марина взяла сумку, лежавшую на стуле. – Просто очередное доказательство того, что в этой семье есть любимые и нелюбимые дети.
– Прекрати! – Нина Петровна стукнула ладонью по столу. – Ты же знаешь, что я вас одинаково...
– Одинаково? – Марина резко повернулась к матери. – Давай вспомним, как было "одинаково"? Когда Антон решил открыть свой бизнес, ты продала свои украшения, чтобы его поддержать. А когда мне нужны были деньги на курсы повышения квалификации, ты сказала: "Надо было раньше думать о карьере".
– Это совсем другое...
– Конечно, другое! Всё, что касается Антона – это "другое"! Когда он бросил институт – ты сказала: "Главное, чтобы ребенок был счастлив". Когда я хотела уйти из школы в частную студию – ты две недели читала мне лекции о стабильности и пенсии!
Валентина Ивановна тяжело опустилась на стул:
– Господи, да как же так...
Сергей молча начал собирать вещи. Он давно привык к этим семейным сценам, к вечному противостоянию матери и дочери, к незримому присутствию "успешного Антона" в каждом разговоре.
– А помнишь, мам, – Марина понизила голос до шепота, – когда папы не стало, кто был рядом? Кто ухаживал за тобой, когда ты слегла с давлением? Кто документы оформлял, чтобы проводить его достойно деньги искал?
– Не надо... – побледнела Нина Петровна.
– Надо! Антон приехал на два дня и умчался – "бизнес, важные встречи". А я бросила работу на месяц. Мы с Сергеем влезли в долги, чтобы тебе помочь. (продолжение в статье)
— Родители завтра приедут.
Лариса оторвалась от швейной машинки. Олег стоял в дверях детской, листал что-то в телефоне.
— Дней на двенадцать. Отцу путёвку дали в санаторий, процедуры там, но без проживания. Им нужно где-то жить, пока он ходит на лечение.
Она отпустила педаль. Нитка натянулась и оборвалась.
— Ты хотел со мной посоветоваться?
Олег поднял глаза от экрана, посмотрел на неё так, будто не понял вопроса.
— Это мои родители. Куда им ещё деваться?
Лариса сжала в руке край юбки, которую подшивала. Хотела сказать, что квартиру снимают они, что последние три месяца платит она одна, пока он ищет работу. Что у неё заказы, сроки, швейная машинка в углу детской — единственное место, где она может работать. Что двенадцать дней — это почти две недели.
Но Кирилл сидел за письменным столом у батареи, делал уроки, и она видела, как он насторожился, услышав их разговор.
— Хорошо, — сказала она.
Олег кивнул и ушёл. Лариса вдела новую нитку в иголку, но руки дрожали, и она никак не могла попасть в ушко.
На следующий день они приехали к обеду. Лариса открыла дверь, помогла занести сумки. Валентина Степановна вошла в прихожую, остановилась, принюхалась.
— Ларочка, у вас так душно. Окна когда проветривали?
— Надо чаще, милая. А то запах какой-то затхлый стоит.
Борис Михайлович молча прошёл в комнату, поставил сумку у стены. Валентина Степановна сняла пальто, прошла на кухню. Остановилась у плиты, провела пальцем по столешнице.
— Ну и пыли-то сколько. Олег, ты бы жене помогал, она же одна не справляется.
Лариса стояла в дверях, сжимая в руках чужое пальто. Олег промолчал.
— Мам, проходи, присядь, — сказал он. — Сейчас чай поставим.
— Да я сама, сама, — Валентина Степановна уже открывала шкафчики, доставала чашки. — Вот эту не надо, она сколотая. Ларочка, у вас что, нормальной посуды нет?
Лариса повесила пальто на вешалку. Это было её пальто — она сняла его час назад, чтобы освободить место для гостей.
— Валентина Степановна, я сейчас постелю вам в комнате.
— Не беспокойся, милая. Мы люди простые, нам много не надо.
Лариса прошла в единственную спальню — свою с Олегом. Сняла постельное бельё, достала чистое из шкафа. Олег зашёл следом, взял подушку.
— Ты где спать-то будешь? — спросила она тихо.
— На диване на кухне. Ты с Кириллом в детской.
Она кивнула. Застелила кровать, разложила полотенца. Валентина Степановна появилась в дверях, оглядела комнату.
— Ой, Ларочка, а шторы-то когда стирали? Совсем серые.
— Надо чаще, милая. Пыль оседает быстро.
Лариса вышла из комнаты, прошла в детскую. Кирилл сидел за столом, рисовал что-то в тетради. Валентина Степановна зашла следом, оглядела углы.
— Ой, а это у вас что, швейная машинка? Прямо в детской?
— Да. Здесь у окна светло, мне удобно работать.
— Странно как-то. Ребёнку же мешает. И ткани эти повсюду. — Свекровь показала на рулон бежевой материи, лежавший на табуретке рядом. — Надо бы в другое место убрать.
— Мне здесь удобно. Это моя работа.
— Ну-ну, не обижайся, милая. Я просто к лучшему. (продолжение в статье)
Особняк Артёма всегда казался мне чужой планетой — блестящей, холодной, безвоздушной.
Каждый раз, переступая высокий порог с кованой дверью, я чувствовала себя не гостьей, а случайно забредшей статисткой в дорогой декорации.
Высокие потолки тонули в подсветке, люстры сверкали хрусталём, а стены украшали картины, в которых я не понимала ровным счётом ничего: какие‑то пятна, полосы, фигуры, будто ребёнок игрался красками.
Но я знала, что каждая такая «мазня» стоит дороже, чем все мои сбережения за последние десять лет вместе взятые.
Я стояла у панорамного окна и смотрела в сад.
Там, за стеклом, всё было понятнее: снег ровным покрывалом ложился на идеально подстриженные кусты, вдоль дорожек горели низкие фонари, освещая ледяные фигуры ангелов.
Я поймала своё отражение в стекле и криво усмехнулась: женщина в синем платье с рынка, с аккуратно уложенными, но давно поседевшими волосами, с негромкой осанкой пианистки — как-то уж слишком скромно смотрелась на фоне всего этого мраморного великолепия.
— Мама, ну что ты опять тут прячешься? — голос дочери разрезал мои мысли, как острый нож.
Лиза — уже давно не просто Лиза, а Елизавета Андреевна в кругу мужа, — стояла в дверях гостиной.
Платье цвета шампанского обтягивало её стройную фигуру, длинная шёлковая юбка чуть шуршала по полу.
На шее — бриллиантовое колье, на запястье — тонкие часы, которые я когда‑то видела в журнале и мысленно считала цену в своих пенсиях.
— Я не прячусь, Лизонька, — мягко ответила я, — просто смотрю.
У вас тут так красиво… как в кино.
Дочь вздохнула, но вместо улыбки на её лице появилась тень раздражения.
— Мам, пожалуйста, давай сегодня без твоих «как в кино».
У Артёма важный день.
Съедется половина города — люди, от которых зависит бизнес.
Министерства, банки, иностранцы…
Нужно, чтобы всё прошло идеально.
Слово «иностранцы» она произнесла так, будто за ними шёл фанфары и красная ковровая дорожка.
Я кивнула, хотя в горле уже подступал знакомый ком.
Я не буду никому мешать.
Я машинально пригладила своё платье.
Ткань была синтетической, но я долго выбирала его на рынке: чтобы не слишком броско, но и не совсем уныло.
Продавщица уверяла, что «смотрится дорого», а я смущённо верила, пряча в сумку сдачу из последних купюр.
Теперь, под светом дизайнерских ламп, оно казалось ещё дешевле, чем в примерочной с кривыми зеркалами.
Лиза проследила за моим движением взглядом, и в её глазах промелькнуло то, чего я боялась больше всего, — стыд.
— Мам, только не обижайся, ладно? — она понизила голос. — Артём просил…
В общем, за главным столом очень плотная рассадка.
Это не его решение, а протокол: по рангу, по статусу… ты же понимаешь.
— Я всё понимаю, — перебила я, чтобы она не мучилась, подбирая слова. — Могу вообще сидеть в комнате гостей, телевизор посмотрю.
— Да нет, ну что ты, — поспешно возразила Лиза, но облегчение в её голосе было слишком заметно. — Мы накрыли тебе в малом каминном зале.
Там уютно, кресла мягкие, камин…
Там ещё будут парочка пожилых дам, жён партнёров.
Вы найдёте общий язык.
Я знала, где это: почти на стыке с «служебной» частью дома, куда редко заходят официальные гости.
Угол для тех, кого вроде бы и нельзя не пригласить, но и показывать не очень-то хочется.
— Конечно, Лиза, — я выдавила улыбку. — Мне там будет спокойнее.
В этот момент в зал вошёл Артём.
Высокий, уверенный, в идеальном тёмно-синем костюме, с часами, о цене которых я даже боялась думать.
Он что-то быстро говорил по телефону, отдавая короткие распоряжения.
Заметив нас, он бросил на меня быстрый взгляд — скользкий, оценивающий, — и тут же перевёл его на жену.
— Лиз, шампанское к приезду Сомова, чтобы обязательно было охлаждённым, — сказал он и, будто мимоходом, добавил: — И проследи, чтобы мама не маячила в основном зале, когда он приедет.
Он не любит лишнего… визуального шума.
Словосочетание ударило больнее, чем любое грубое слово.
Пятно на идеальной картинке, которую он выстраивает перед своими важными гостями.
— Артём, ну что ты… — неловко попыталась возразить Лиза, но он уже отвлёкся на нового звонка.
Я опустила глаза, чтобы он не увидел, как вспыхнули слёзы.
Перед глазами промелькнули годы — не люстры и дорогие костюмы, а другие залы: тёмный коридор музыкальной школы, запах полированной крышки старого рояля, детские пальчики на клавишах, которые я терпеливо раз за разом направляла к нужной ноте.
Я вспоминала, как, будучи молодой пианисткой, мчалась по снегу на репетицию, зажав в кармане один-единственный автобусный талон — на дорогу обратно уже не оставалось.
Тогда я не была «шумом».
Тогда говорили: «Вера, у тебя большое будущее».
— Мам, не принимай близко к сердцу, — пробормотала Лиза, но в её тоне не было настоящего сочувствия. — Ну правда, тебе самой там будет не по себе.
Они же все в бриллиантах и смокингах.
Ты устанешь от этого пафоса.
«Тебе самой» — значит, это якобы в моих интересах.
— Ладно, — тихо сказала я. — Я пока зайду на кухню, помогу чем смогу.
Вдвоём с телевизором я потом как-нибудь управлюсь.
Я ушла, стараясь не шаркать подошвами старых лаковок, и почти физически почувствовала, как напряжение спадает с лица дочери: решение принято, проблема убрана в дальний зал «у камина».
В кухне кипела своя жизнь: пар, запах запечённого мяса, рыбы, чеснока, звенящая симфония посуды.
Мне даже стало легче.
Здесь никому не было дела до того, насколько «вписывается» моя одежда в общий антураж: на всех были одинаковые фартуки и застиранные рубашки.
— О, Верочка Павловна, вы уже тут как тут, — обрадовалась Клавдия Ивановна, полная, розовощекая шеф-повариха с усталыми, но добрыми глазами. — Я уж думала, вас к этим… в статские дамы посадят.
— Клава, какие из меня статские дамы, — усмехнулась я, принимая из её рук чистый фартук. — Давай-ка лучше скажи, где я нужнее всего.
— Если честно — везде, — вздохнула она. — То тарталетки не успеваем, то канапе с икрой. (продолжение в статье)