— Так я же не за квартиру помогала, — опешила она у нотариуса.
Случайно это вышло, а может высшая воля была, но стала она помогать одинокой старушке с первого этажа.
Прибрать, приготовить, сходить в магазин, да и поговорить, о чем душе угодно.
А соседка, перед тем, как Богу душу отдать, на Надежду Андреевну квартиру переписала.
— Ни стыда, ни совести! – Вера Кузьминична бросила телефон на покрывало. – Лучше б я вас по детдомам развезла!
Она вытерла кружевным платком пот с верхней губы.
— Дети? – спросила Надежда Андреевна, соседку по комнате.
— А кто еще? – платочек спрятался в рукаве. – Внуки, наверное, не знают, как меня звать!
— Поссорились? – спросила Надежда Андреевна, усаживаясь на кровати.
— Мирно жили, пока они на мое имущество глаз не положили, — с досадой проговорила Вера Кузьминична, — а потом прямо в глаза спрашивали, не зажилась ли я.
— Что ж ты их так воспитала? – Надежда Андреевна попыталась улыбнуться, но от боли вышла гримаса.
Вера Кузьминична, да и сама Надежда Андреевна не принимали гримасы на свой счет. Место было такое.
— Они меня сюда засунули, — тяжело вздохнула Вера Кузьминична, — думали, я им сразу все отпишу. И дом, и квартиру. А вот – фиг! Пусть еще помучаются!
— А я сама в хоспис оформилась, — проговорила Надежда Андреевна, — тяжело мне стало самой.
— Неужто и присмотреть некому? – Вера Кузьминична, понервничав, предпочла прилечь. – Дети-то есть?
— Как не быть, — Надежда Андреевна улыбнулась, — четверо.
— Тоже сдать хотели?
— Да, нет, — Надежда Андреевна тоже легла, — у них своя жизнь, свои дела. Забыть, может, не забыли, а времени на меня не было.
— Ну, лучше так. А то мои мне что ни день намекали, что мне на том свете прогулы ставят. Я поняла бы, если бы зятья с невесткой, а так родные же! Вот ни стыда, ни совести, прости Господи!
***
Когда Надежда Андреевна поняла, что самой себя ей обслуживать становится слишком сложно, решила найти себе место получше. В рамках пенсии, конечно. (продолжение в статье)
– Ты и в самом деле поедешь в Градовское и притащишь оттуда эту девчонку?
— Не притащу, а поеду и привезу. Это моя дочь, как бы тебе ни хотелось в это верить.
— Почему ты никогда не говорил о ней? Для меня появление Полины, как снег на голову!
Ася стала невольной свидетельницей того, как мама с кем-то говорила по телефону. Голос Зои был напряженным, даже недовольным.
После того, как женщина положила трубку, она уселась на стол, хотя никому и никогда не позволяла в доме вести себя столь невоспитанно.
— Мам, а кто такая Полина? – голос Аси заставил Зою вздрогнуть.
Она, погруженная в явно тяжелые мысли после телефонного разговора, посмотрела на свою дочь так, будто вообще с трудом понимала, кто и о чем ее спрашивает.
— Полина? Какая Полина? – Зоя нахмурилась, а потом вдруг ее лицо вытянулось. – Ах, Полина! Это ты у своего отца спроси!
— Папа на работе, — ответила Ася, понимая, что, продолжая разговаривать с матерью на неприятную для той тему, ходит как будто по острию ножа, — он не скоро вернется. Так кто такая Полина?
Мать соскочила со стола, пробежала через всю гостиную и скрылась в прихожей.
Для сорокалетней женщины, в прошлом спортсменки, а ныне – тренера по художественной гимнастике, такая скорость и гибкость были вполне обыденными, даже несмотря на возраст.
— Ты у отца спроси, кто такая Полина! От кого и когда эта Полина появилась на свет. – крикнула она.
Ася последовала в прихожую. Мать одевалась.
— А ты не можешь сказать? – нерешительно спросила Ася, сгоравшая от любопытства. – Это его родственница? Или подруга?
Зоя одарила дочь недовольным взглядом:
— Сестра твоя. Старшая. А все остальные вопросы задашь отцу.
Мать застегнула пуговицы на пальто, схватила сумочку и вышла за дверь, захлопнув ее с такой силой, что звякнули хрустальные бокалы, стоявшие в серванте.
Сестра! Старшая сестра! Надо же! Ася всю жизнь мечтала о том, чтобы у нее была сестра или брат. Только вот Зоя, родившая ее в почти тридцать лет, приняла решение больше никаких детей.
— Не самое приятное это занятие, — морща лоб, говорила она, — фигура портится. Да и для карьеры не самый лучший период.
Отец Аси никогда не настаивал на том, чтобы жена еще рожала. Ему вполне хватало Аси. Сам он был человеком занятым. (продолжение в статье)
— Светлые обои? Ты это серьёзно, Катя? — голос Людмилы Ивановны, как всегда, звучал как приговор. — У нас тут не больница, милая. И не палата для душевнобольных. У меня вкус, между прочим, с молодости был отменный. Я сама выбирала эти бордовые. Шик, блеск, СССР.
Екатерина стояла посреди узкого коридора, держа в руках рулон обоев с нейтральным серо-бежевым орнаментом. Никакого блеска, никаких вензелей. Просто спокойные, чистые обои, чтобы, по её мнению, хоть как-то освежить эту затхлую, пропахшую хлоркой и уксусом атмосферу квартиры.
— Я просто предложила... — тихо сказала она.
— Предложила! — перебила её свекровь, указывая пальцем, как прокурор в зале суда. — Никто тебя не просил. Кто здесь хозяйка? Кто покупал эту квартиру? Кто платит за свет, воду и твоё горячее душевное нытьё?
Алексей, муж Екатерины, в это время сидел в комнате за компьютером и делал вид, что у него важная встреча по работе. Хотя все знали: никакой у него не работы, а фриланс-однодневка, за которую он максимум за неделю получал, как Катя — за одну подработку на доставке.
— Лёш, ты можешь вмешаться? — с надеждой обратилась Екатерина в сторону комнаты.
— Я... я не знаю, Катя, может, и правда не стоит менять, раз маме не нравится, — пробормотал он, не оборачиваясь.
Вот уже два года, как они жили в этой квартире. Квартира была «мамина», как постоянно напоминала Людмила Ивановна. Катя и Алексей жили в одной комнате, Людмила Ивановна — в другой. Кухня и санузел — общие. И все решения тоже общие, хотя, по факту, всё решала она — Людмила Ивановна.
Екатерина училась на последнем курсе института, подрабатывала вечерами, уставала, но старалась держаться. Когда-то она верила, что влюблённость в Алексея спасёт её от вечного безденежья, от родительских ссор и старых шкафов в коммуналке. Казалось, она попала в семью, где всё устроено, где всё будет лучше. Ошиблась. Ошиблась так же глупо, как люди, которые думают, что диплом — это автоматический билет в рай.
— Да вы хоть понимаете, что это не жизнь, а цирк? — вырвалось у неё. — Я как будто под микроскопом. Дышать нельзя, слово сказать нельзя. Даже обои — и те вызывают истерику.
— А ты думала, тут тебе пансионат с видом на море? — сухо усмехнулась свекровь. — Надо было влюбляться в олигарха, а не в моего сына. Он, между прочим, программист. Умный человек. А ты кто? Подай-принеси? Стипендия тысяча восемьсот?
— Ладно, — сдавленно выдохнула Катя. — Извините за обои. Не буду больше предлагать. И не стану мешать вашему безупречному интерьеру девяносто восьмого года.
Она ушла в комнату, бросила рулон в угол и села на кровать. Уткнулась в ладони. За окном капал мелкий дождь, по телевизору — очередной политический ток-шоу с криками и обвинениями, в коридоре — шаги Людмилы Ивановны, которые уже звучали как угроза.
— Зачем я всё это терплю? — подумала она. — Зачем я здесь? Ради кого? Ради него? Он даже слова не сказал...
Она легла. Уткнулась в подушку. В животе сосало от голода и злости.
На следующий день всё пошло по стандартному сценарию. Людмила Ивановна мыла полы в семь утра с грохотом ведра, потом вслух возмущалась количеством Екатерининых волос в ванной. (продолжение в статье)
