Лера ходила по квартире, дотрагиваясь пальцами до стен. Она не могла поверить, что теперь у нее было свое собственное жилье, о котором она и мечтать не могла.
Это было действительностью, с которой она счастливо смирилась, но при этом думала, а заслуживает ли сама такого шикарного подарка, как своя отдельная квартира?
Жизнь уже не казалась такой сложной и несправедливой. Лера считала, что все, что сейчас происходило в ее жизни, стало результатом ее собственных стараний. Не так просто ей жилось раньше, но теперь все становилось на свои места.
Теперь, когда у молодой женщины была своя квартира и более стабильная работа, можно было задуматься о личной жизни.
Она вдруг ощутила себя готовой к отношениям, позабыв о том, какой поступок совершила и как теперь сможет по-новому смотреть на мужчин.
— Мне кажется, что теперь-то точно все у меня будет хорошо, — говорила она подруге, когда они встречались за чаем в ее новой квартире.
— Конечно, даже не сомневайся, — отвечала та и улыбалась.
И Лера, и Тоня считали себя лучшими подругами, хотя червячок, точивший их изнутри, не давал покоя обеим.
***
Лера любила обедать в кафе. Она обычно выходила с работы пораньше минут на пять, чтобы не попасть в конец длинной очереди из желающих перекусить в обеденный перерыв.
В этот раз у нее это тоже получилось, и девушка со счастливым предвкушением уселась за стол с подносом в руках. Но, стоило ей взять в руки вилку, как она почувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд.
Лера подняла глаза и увидела ее... Мать Дениса. Она сидела через стол от Леры и смотрела на женщину, не мигая.
Лера вздрогнула, аппетит полностью пропал. Хотелось убежать и спрятаться где-нибудь, чтобы избежать этого тяжелого и пронзительного взгляда.
Она только собралась встать из-за стола, но мать Дениса уже стояла рядом с ней и заглядывала в ее лицо:
— Это ты?
Лера сглотнула и на секунду захотела соврать о том, что женщина ошиблась. Но по взгляду Риммы Павловны было понятно, что врать было бесполезно.
— Это я. Что вы здесь делаете?
— Наверное, это судьба меня привела сюда, — усмехнулась Римма Павловна, присаживаясь на свободный стул за столом Леры.
Второй тоже пришлось сесть, потому что разговор был неизбежен.
— Что расскажешь о своей жизни? Что-нибудь интересное произошло?
Лера замотала головой.
— Ну неужели ничего? И замуж не вышла, и с подругой не помирилась?
Лера снова вздрогнула. Проницательность Риммы Павловны всегда поражала ее до глубины души. И внешне, и внутренне, мать Дениса напоминала Лере ведьму. (продолжение в статье)
Ольга замерла, держа в руках поднос с мандаринами, и уставилась на Алексея так, словно он только что произнес не просто фразу, а целую декларацию войны. Её голос, обычно мягкий и ровный, на этот раз сорвался на хриплую нотку удивления, граничащую с обидой. В гостиной, где воздух ещё хранил аромат свежей хвои от наряженной ёлки, повисла неловкая пауза, прерываемая лишь тихим потрескиванием свечей в подсвечнике на столе.
Алексей, не заметив – или сделав вид, что не заметил – лёгкого дрожания в её тоне, уже повернулся к матери, которая стояла у зеркала в углу комнаты, поправляя мех на плечах. Шуба, норковая, сшитая на заказ в той самой мастерской, о которой свекровь мечтала годами, сидела на ней идеально, подчёркивая стройную фигуру семидесятилетней женщины. Ольга видела, как глаза свекрови – Тамары Ивановны – загорелись довольным блеском, когда она впервые накинула её на себя, и это зрелище, вместо радости, вызвало в груди жены мужа странный комок – смесь ревности и усталости. Ведь это был Новый год, их семейный праздник, а не просто вечер с родственниками. Или так казалось только ей?
– Ну, мам, как тебе? – Алексей подскочил ближе, его лицо расплылось в той самой улыбке, которую Ольга когда-то считала своей личной – тёплой, искренней, предназначенной только для неё. Теперь же она казалась размытой, как старая фотография, где краски выцвели от времени. – Я же говорил, что цвет подойдёт. Тёмно-синий, как твои глаза в молодости. Помнишь, ты рассказывала про ту шубу из Польши, которую видела в восьмидесятом?
Тамара Ивановна повернулась к сыну, её руки ласково погладили мех, и в этом жесте сквозила такая нежность, что Ольга невольно сжала поднос сильнее, чувствуя, как цитрусовый аромат мандаринов вдруг стал приторным, почти удушающим.
– Лёша, ты меня балуешь, – проворковала свекровь, её голос, с лёгким акцентом, который так нравился Алексею, зазвенел от удовольствия. – Конечно, помню! Такая же была, только мех погрубее. А эта... Ой, какая мягкая! Как будто облако на плечах. Ты молодец, сынок. А то вечно эти шарфы да перчатки – скучно. А здесь – настоящее сокровище.
Ольга стояла, не двигаясь, и наблюдала за этой сценой, как за спектаклем, где ей отведена роль статиста. Поднос в руках казался тяжёлым, мандарины – яркими шариками, которые вот-вот покатятся по ковру, если она не опомнится. Новый год. Их третий совместный после свадьбы. Она просыпалась в пять утра, чтобы испечь оливье и нарезать селёдку под шубой – ту, что любила вся семья, особенно свекровь. Украсила стол гирляндами из мандариновых долек, расставила бокалы с шампанским, даже надела то платье, алое, с вырезом на спине, которое Алексей когда-то назвал "оружием массового поражения". А теперь? Теперь её муж, отец их маленькой дочки, которую они оставили у бабушки по материнской линии, чтобы "не мешала взрослым", вот так просто, между делом, объявляет о подарке, который она, Ольга, увидела в каталоге и подумала: "Для мамы – идеально". Но это был её подарок. Её идея. Её деньги – половина от премии, которую она выторговала на работе в ноябре, работая сверхурочно, пока Алексей "решал вопросы" с клиентами.
– Лёша, – наконец выдавила она, ставя поднос на стол с таким стуком, что пара мандаринов всё-таки сорвалась и укатилась под ёлку. – Подожди-ка. Ты... ты купил шубу? Наши деньги? Те, что мы откладывали на... на что?
Алексей обернулся, его брови слегка сдвинулись – не в раздражении, а в той привычной манере "объяснить очевидное", которую Ольга научилась распознавать за последние два года. С момента, как они переехали в эту квартиру – двухкомнатную, уютную, но тесную для троих, – такие моменты стали чаще. Не скандалы, нет – они не были из тех пар, что кричат по пустякам. Просто... сдвиги. Маленькие, незаметные, как трещины в фарфоре, которые не сразу увидишь, но однажды чашка просто развалится в руках.
– Оля, ну что ты? – он подошёл ближе, положил руку на её плечо – тёплую, но поверхностную, как прикосновение к знакомой, а не к жене. – Конечно, наши. Но это же для мамы! Новый год же. И ты сама говорила, что ей холодно зимой – помнишь, как она жаловалась на той неделе? Я увидел в магазине, подумал: идеально. А цена... ну, чуть больше, чем планировали, но ничего, премия твоя придёт в январе, закроем.
"Чуть больше". Ольга почувствовала, как внутри что-то сжимается – не злость, а какая-то глухая, вязкая грусть. Чуть больше – это три тысячи сверх бюджета, который они составляли вместе, за кухонным столом, с калькулятором и стопкой счетов. Три тысячи, которые она планировала потратить на подарок для него – часы, те самые, с гравировкой "Ты – мой компас". И на шубу для свекрови, да, но не вот так, не втайне, не с этой фразой: "Снимай, чтобы не испачкать". Как будто мех – святыня, а её усилия, её вечер – так, фон.
Тамара Ивановна, тем временем, уже сняла шубу, аккуратно повесив её на вешалку у двери – ту, что Ольга сама покрасила в белый цвет прошлой весной. Свекровь подошла к столу, её шаги были лёгкими, почти танцующими, и она обняла сына за талию, заглядывая Ольге в глаза с той улыбкой, которая всегда казалась ей смесью материнской теплоты и лёгкого превосходства.
– Оля, не сердись на Лёшу, – сказала она мягко, но в голосе проскользнула нотка, от которой у Ольги всегда мурашки бежали по коже – как будто свекровь читала её мысли и заранее их опровергала. – Он же от души. Я и не просила, честное слово. Просто... ну, в моём возрасте такие вещи – редкость. А ты молодец, стол накрыла – загляденье! Оливье – пальчики оближешь. Только селёдку, милая, в следующий раз солонее бери, а то пресновато.
Ольга кивнула – механически, как робот, – и отвернулась к окну, где за стеклом кружились первые снежинки Нового года. Снег падал тихо, укутывая город в белый покров, и она вдруг вспомнила, как в детстве, у своей мамы, Новый год был временем чудес: отец, шахтёр с донбасских копей, приносил мандарины из "распределителя", а мама шила снежинки из фольги и вешала на люстру. Подарки были скромными – шарф, связанный крючком, или книга, но они были для всех, и никто не говорил "снимай, чтобы не испачкать". Это был праздник равных.
– Да ладно, мам, – Алексей рассмеялся, хлопнув в ладоши, чтобы разрядить атмосферу, которую он, видимо, почувствовал. – Давайте за стол! Шампанское открываем? Оля, ты же любишь, когда пена бьёт в потолок?
Она повернулась, заставив себя улыбнуться – той улыбкой, что отражалась в зеркале каждое утро перед работой, когда она убеждала себя: "Всё будет хорошо".
– Конечно, Лёша. Открывай.
Бутылка хлопнула, пена разлилась по бокалам, и они чокнулись – под бой курантов, которые зазвучали из телевизора. Тамара Ивановна подняла тост за "семью, единство, и чтобы все мечты сбывались", и её слова повисли в воздухе, как дым от свечей. Ольга отпила глоток – холодный, игристый, – и подумала: "А моя мечта? Когда её очередь?"
Вечер потёк своим чередом – таким, каким всегда текли их семейные праздники. Алексей рассказывал анекдоты из офиса, где он теперь "старший менеджер по продажам", и свекровь хохотала, хлопая его по плечу: "Вот это мой сын! Умеет убеждать". Ольга кивала, подкладывала гостям салат, следила, чтобы бокалы не пустели. Но внутри неё нарастала волна – не буря, а тихий прилив, который подтачивает берег. Она вспоминала, как год назад, в прошлом Новом году, Алексей подарил ей серебряное колечко – простое, но с гравировкой "Навсегда". Тогда она плакала от счастья. А теперь? Теперь подарки для неё были... случайными. Блокнот для заметок, потому что "ты же любишь планировать". Чашка с надписью "Лучшая жена". А для мамы – шуба. (продолжение в статье)
