Холодный октябрьский вечер застал Марину врасплох – она всё ещё сидела в своей маленькой кухне, рассматривая две полоски на тесте. Сердце то замирало, то начинало стучать как сумасшедшее. Тихо гудел холодильник, за окном шелестели последние листья на берёзе, а в голове крутилась одна и та же мысль: "Как же сказать?"
Входная дверь хлопнула ровно в семь – Михаил всегда приходил в одно и то же время, словно по расписанию. Она слышала, как он разувается в прихожей, как привычно вешает куртку, как...
– Мариш, ты дома? – его голос, обычно такой родной, сейчас почему-то заставил её вздрогнуть.
– На кухне! – отозвалась она, торопливо пряча тест в карман домашнего халата.
Михаил появился в дверном проёме – высокий, подтянутый, в своём неизменном деловом костюме. Три года вместе, а у неё до сих пор замирает сердце, когда она видит его таким... Правда, сегодня сердце замирало совсем по другой причине.
– Миш... – начала она, теребя пояс халата. – Нам нужно поговорить.
Он замер на пороге, не входя на кухню. Что-то в её голосе заставило его насторожиться.
– Что-то случилось?
Марина встала из-за стола, чувствуя, как дрожат колени. Ей вдруг показалось, что маленькая кухня стала ещё меньше, а воздух в ней – густым и тяжёлым.
– Я... – она глубоко вздохнула. – Я беременна.
Тишина. Только холодильник всё так же монотонно гудел, а за окном шелестели листья. Михаил медленно опустился на табурет, его лицо стало неестественно бледным.
– Ты уверена? – наконец выдавил он.
Марина достала тест из кармана: – Два теста. Оба положительные.
– И... что ты думаешь делать? – его голос звучал глухо, будто издалека.
Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Этот вопрос... Он спрашивал не "что МЫ будем делать", а что будет делать ОНА.
– Я хочу оставить ребёнка, – тихо, но твёрдо произнесла Марина.
Михаил резко встал, отодвинув табурет. Его лицо исказилось.
– Марин, ты что, с ума сошла? Какой ребёнок? Мы же говорили об этом – сначала карьера, потом дети. У меня повышение на носу, ты только устроилась в новую фирму...
– Но это наш ребёнок, – её голос дрогнул. – Разве ты не рад хоть немножко?
– Рад? – он нервно усмехнулся. – Чему радоваться? Неужели ты всерьёз думаешь, что сейчас подходящее время? Нет, нужно решать эту проблему, пока не поздно.
"Проблему". Это слово ударило больнее, чем пощёчина. Марина почувствовала, как к горлу подступает комок.
– Я не буду делать аборт, – она сама удивилась твёрдости своего голоса. – Даже если ты уйдёшь.
Михаил застыл, глядя на неё так, словно видел впервые. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на презрение.
– Значит, шантажировать меня вздумала? – процедил он сквозь зубы. – "Даже если уйдёшь"... (продолжение в статье)
— Леш, а почему на счету три тысячи осталось? — Катя стояла посреди комнаты с телефоном в руке, глядя на экран банковского приложения. — Я же вчера проверяла, там было тридцать пять.
Муж замер у входной двери, даже куртку не успел снять. По его лицу было все понятно — виноватый взгляд в пол, сжатые губы.
— Мама позвонила утром, — тихо начал он. — Сказала, что срочно нужны деньги. У нее труба прорвало, сантехника вызвать надо было, а то соседей снизу затопит.
— Сколько? — Катя почувствовала, как внутри все сжимается. Она и так знала ответ, но хотела услышать.
— Тридцать два, — Леша наконец посмотрел на нее. — Кать, ну что я мог сделать? Она же в панике была, говорила, что вода льется, что прямо сейчас нужны деньги.
— Леша! — Катя опустилась на диван. — Мы три месяца копили! Три месяца! На холодильник! Наш уже еле работает, он может в любой момент встать! А у нас съемная квартира, хозяйка сказала, что если сломается — нам менять за свой счет! Ты опять всю зарплату маме отдал?
— Я понимаю, — он прошел в комнату, сел рядом. — Но это же моя мама. У нее проблема была.
— Хорошо, — Катя взяла телефон. — Сейчас позвоню ей, узнаю, когда она вернет деньги. Хотя бы половину. Мы же на холодильник копили, она знает.
Леша ничего не ответил, только напрягся весь. Катя набрала номер свекрови.
— Алло, — холодный голос Нины Юрьевны раздался почти сразу.
— Здравствуйте, это Катя. Леша сказал, что у вас труба прорвало, все в порядке теперь?
— Да, разобралась уже, — короткий ответ.
— А когда вы сможете вернуть деньги? Мы на холодильник копили, нам очень нужно, — Катя старалась говорить спокойно.
Пауза. Потом голос свекрови стал жестким:
— Какие вернуть? Леша мне дал деньги. Значит, они мои. Я их уже использовала.
— Но вы же сказали, что на трубу! — Катя не выдержала. — Если вы уже починили, значит, не все же ушло!
— Девочка, — Нина Юрьевна говорила так, будто объясняла что-то маленькому ребенку. — Не лезь в наши с сыном отношения. Я его родила, выкормила, вырастила одна, без мужа. Он мне должен. До конца жизни должен. А ты тут только пять лет как появилась.
— Но мы семья! — Катя почувствовала, как краснеет от возмущения. — У нас общие деньги с Лешей! Мы вместе копили!
— Вот и копите дальше, — свекровь оборвала разговор. — У вас еще вся жизнь впереди. А мне скоро на пенсию, мне тоже жить надо.
Гудки. Катя медленно опустила телефон.
— Слышал? — она повернулась к мужу.
Леша кивнул, глядя в окно.
— И что теперь? — голос у Кати дрожал. — Мы так и будем холодильник новый копить? Еще три месяца? А если наш встанет?
— Кать, я не знаю, — он потер лицо руками. — Она моя мама. Я не могу ей отказать.
— Леша, ты понимаешь, что мы снимаем квартиру за двадцать тысяч? Что я получаю тридцать, ты сорок пять? Что у нас на все про все остается тридцать пять после оплаты жилья и коммуналки? И мы из этого еще на еду, на проезд, на одежду тратим! Мы не можем просто так тридцать две тысячи отдавать!
— Она одна меня растила, — упрямо повторил Леша. — Отец ушел, когда мне два года было. Она ночами работала.
— И что? — Катя встала, прошлась по комнате. — Она что, святая теперь? Ты ей всю жизнь платить должен? За то, что родила?
— Я буду говорить! — Катя остановилась перед ним. — Леша, открой глаза! Она манипулирует тобой! Каждый раз какая-то срочная причина, каждый раз ты отдаешь деньги, и каждый раз мы остаемся ни с чем!
— Это первый раз за полгода, — пробормотал он.
Катя резко обернулась:
— Первый? Леш, ты серьезно? А в марте? Когда ей на «новые туфли срочно» понадобилось восемь тысяч? А в январе? «На ремонт телевизора» пятнадцать тысяч?
— Сколько всего? — тихо спросила Катя. — За эти полгода. Сколько?
— Около ста двадцати, — выдавил он наконец.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она опустилась обратно на диван.
— Сто двадцать тысяч, — повторила она. — За полгода. Это же... Леш, это же почти две наши зарплаты вместе взятые.
— Нет, — она подняла руку. — Подожди. Дай мне переварить. Сто двадцать тысяч. Мы могли уже накопить на первый взнос по ипотеке. Или купить машину подержанную. Или... Господи, да мы могли бы столько всего!
— Она моя мама, — устало повторил Леша. — Что я мог сделать?
— Сказать нет! — Катя посмотрела на него. — Просто сказать: мама, извини, но у нас самих сейчас трудно. Вот и все.
Они сидели молча минут десять. Катя смотрела в стену, пытаясь успокоиться. Леша сидел, опустив голову.
— Поедем к ней завтра, — наконец сказала Катя. — Вместе. Поговорим нормально.
— Зачем? Она все равно ничего не вернет.
— Леша, я хочу хотя бы понять, была ли вообще эта труба. Или ты опять просто отдал деньги, потому что она попросила.
Он посмотрел на нее удивленно:
— То есть ты думаешь, она соврала?
— Я не знаю, что думать, — устало ответила Катя. — Но я хочу разобраться. Завтра суббота, мы оба не работаем. Поедем к ней с утра.
Леша кивнул неохотно.
Ночью Катя долго не могла заснуть. Лежала, глядя в потолок, и считала в уме. Сто двадцать тысяч за полгода. Это же больше двадцати тысяч в месяц получается. Почти треть их общего дохода уходит свекрови. А ведь Нина Юрьевна сама работает кассиром в продуктовом магазине, получает тысяч двадцать восемь. У нее своя квартира, за которую она платит копейки по коммуналке. (продолжение в статье)
— Ты думаешь, я не видела, как ты шепчешься с этим своим "коллегой" в углу на корпоративе? Как он смотрит на тебя? Как вы оба исчезли на полчаса? — Мама, я прошу тебя, не начинай снова. Полина беременна, ей нельзя нервничать. — Беременна! Какое удобное состояние! Теперь мы все должны ходить на цыпочках вокруг твоей драгоценной жены, пока она вынашивает неизвестно чьего ребенка! — Я предупреждаю тебя в последний раз. Еще одно слово, и ты больше не переступишь порог этого дома. — Этот подкидыш никогда не будет носить нашу фамилию — мой Костик бесплоден, а значит, ты нагуляла его на стороне, — прошипела свекровь, глядя на Полину с таким презрением, что воздух между ними, казалось, вот-вот воспламенится. Полина машинально прикрыла живот рукой, словно пытаясь защитить еще не родившегося ребенка от ядовитых слов. Седьмой месяц беременности давался ей нелегко — токсикоз, отеки, постоянная усталость. А теперь еще и это. — Людмила Аркадьевна, — она старалась говорить спокойно, хотя внутри все клокотало от гнева, — мы уже обсуждали это. Константин сдавал анализы повторно. Врачи говорят о чуде, но такое случается. Спермограмма... — Не смей произносить при мне эти мерзкие слова! — взвизгнула свекровь, ударив ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — Я тридцать лет проработала в медицине! Думаешь, я не знаю, что такое азооспермия? Это не простое бесплодие, это полное отсутствие сперматозоидов! Это не лечится, не проходит само, это навсегда! Полина сжала кулаки под столом. Спор, который начался еще три месяца назад, когда они с Костей объявили о беременности, казалось, никогда не закончится. — Мама, хватит, — Константин вошел на кухню, его лицо было бледным и осунувшимся, как у человека, который не спал несколько ночей подряд. — Мы пришли к тебе на день рождения, а не для того, чтобы снова выслушивать эти обвинения. Людмила Аркадьевна перевела взгляд на сына, и ее лицо мгновенно смягчилось. Всегда так — для сына у нее были только нежность и забота, для невестки — яд и когти. — Костенька, я только хочу защитить тебя, — проворковала она. — Ты слишком добрый, слишком доверчивый. Всегда был таким, с самого детства. Помнишь, как тебя обманул тот мальчишка из соседнего двора? Выманил твой новый велосипед, а взамен дал сломанную приставку? Костя поморщился. — Мне было восемь лет, мама. И это не имеет никакого отношения к Полине и нашему ребенку. — Нашему? — Людмила Аркадьевна горько рассмеялась. — Ты правда в это веришь? После всех тех врачей, которых мы обошли? После всех тех анализов? Полина встала, чувствуя, что еще немного — и она либо расплачется, либо скажет что-то, о чем потом пожалеет. — Я подожду тебя в машине, — тихо сказала она мужу. — Спасибо за чай, Людмила Аркадьевна. С днем рождения. Она вышла из кухни, чувствуя, как спина горит от ненавидящего взгляда свекрови. Проходя через гостиную, она бросила взгляд на семейные фотографии, расставленные на полках. Костя в детстве — худенький, застенчивый мальчик с копной русых волос. Костя-подросток, серьезный, в очках, с какими-то наградами за олимпиады. Костя-студент, уже более уверенный в себе, но все с той же мягкой улыбкой. И ни на одной фотографии не было его отца — тот ушел, когда Косте было всего три года, оставив Людмилу Аркадьевну одну с ребенком. Может, в этом была причина ее гиперопеки, ее болезненной привязанности к сыну? Полина вздохнула и вышла на улицу. Апрельский воздух был свежим после недавнего дождя, пахло мокрой землей и молодой листвой. Она села в машину и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Ребенок внутри нее шевельнулся, и она машинально погладила живот. — Все будет хорошо, малыш, — прошептала она. — Мы справимся. Костя вышел из дома матери через пятнадцать минут. Его лицо было еще бледнее, чем раньше, на скулах играли желваки. — Прости, — сказал он, садясь за руль. — Она просто... она не может принять мысль, что я могу быть счастлив без ее участия. Полина молча кивнула. Она знала, что бесполезно обсуждать с мужем его мать — это всегда заканчивалось ссорой. Костя был слишком привязан к Людмиле Аркадьевне, слишком зависим от ее одобрения, хотя никогда бы не признался в этом. — Что она сказала после моего ухода? — все же спросила Полина, когда они выехали на главную дорогу. Костя крепче сжал руль. — Ничего нового. Те же обвинения, те же требования сделать тест на отцовство. Полина повернулась к нему. — И что ты ответил? Он бросил на нее быстрый взгляд. — То же, что и всегда. Что я верю тебе и что этот ребенок — мой, независимо от того, что говорят врачи. Полина отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Она любила Костю, правда любила. Он был добрым, заботливым, надежным. Но иногда ей казалось, что в их браке всегда будет трое — она, Костя и его мать, вечно стоящая между ними. (продолжение в статье)
