— Ты хоть понимаешь, что я отказалась от повышения в Лондоне ради тебя? Два года моей жизни — коту под хвост! — Не смей говорить так, Лена. Я тебя растила одна, недоедала, чтобы ты в институт поступила. — А Машка где была, когда ты инсульт перенесла? Прилетела на три дня, поохала и обратно в свою Барселону! — Твоя сестра тоже моя дочь. И она не виновата, что ее муж каталонец. Документы лежали на столе между ними — желтоватая папка с красной печатью нотариуса. Елена смотрела на них так, словно это была ядовитая змея. Пятьдесят четыре квадратных метра в центре Москвы, в двух шагах от метро "Аэропорт". Квартира, которую ее мать, Анна Сергеевна, получила еще в советские времена, работая инженером на секретном заводе. Квартира, где Лена выросла, где делала первые шаги, где готовилась к экзаменам, где плакала после первого разрыва с парнем. Квартира, которая теперь принадлежала ее старшей сестре Марии — женщине, которая последние пятнадцать лет жила в Испании и приезжала в Россию раз в два-три года. — Мам, ты хоть понимаешь, что она продаст ее? — Елена тяжело опустилась на стул. — Продаст, не задумываясь. У нее свой дом в пригороде Барселоны, трое детей, которые по-русски двух слов связать не могут. Зачем ей твоя квартира? Анна Сергеевна поправила плед на коленях. После второго инсульта, случившегося полгода назад, ее левая сторона плохо слушалась. Врачи говорили — чудо, что она вообще выжила в семьдесят четыре. — Машенька обещала, что не продаст, — тихо сказала Анна Сергеевна. — Она сказала, что будет держать ее для внуков. Вдруг кто-то захочет учиться в России. Елена фыркнула. — И ты в это веришь? Мам, очнись! Ее муж — каталонский националист. Он Россию не воспринимает. Какие внуки? Какая учеба? — Лена, не говори так о Хорди. Он хороший человек. — Ты видела его три раза в жизни! — Елена вскочила, не в силах усидеть на месте. — Он даже на твой юбилей не приехал! — У него аллергия на холод, — Анна Сергеевна упрямо поджала губы. — В мае? Аллергия на холод в мае? — Елена всплеснула руками. — Мама, ты слышишь себя? Ты защищаешь человека, который твою дочь увез за тридевять земель и даже не удосужился выучить пару фраз на твоем языке! Анна Сергеевна молчала, глядя в окно. Там, за стеклом, шумел московский двор — детская площадка, где когда-то играли обе ее дочери, скамейки, где она сидела с другими молодыми мамами, обсуждая пеленки и прикорм. — Лена, — наконец сказала она, — я не хочу ссориться. Я устала. (продолжение в статье)
Елена стояла, согнувшись в три погибели, над этими чёртовыми кабачками, а спина ныла так, словно внутри кто-то медленно крутил ржавый штопор — именно так и было, только без всяких шуточек. Каждое движение давалось с трудом, мышцы протестовали, будто напоминая ей, что она уже не двадцати лет. Она отчаянно хотела плюнуть на всё, просто сесть на землю, лечь, залезть под тёплое одеяло и ждать, когда эта боль и усталость рассосутся сами собой. Но — нет. Грядки — это не просто огород, это фронт, мать его. А она, напомню, дочь военного. Сдавать позиции — не в её правилах, даже если тело и требует пощады.
Дача — это мамина гордость и боль одновременно. Папа построил этот дом собственными руками, вкладывая в каждый кирпич частичку души и надежды. Мама засадила всё вокруг сиренью и мятой, потому что любила повторять: «Пусть хоть дома плохо, но в саду всегда свежо». Эти слова звучали в её памяти как мантра, как напоминание о том, что даже в трудные времена есть уголок, где можно вдохнуть полной грудью. Мама ушла семь лет назад, но для Елены это как будто она просто в магазине задержалась — долго, слишком долго. И каждый раз, когда она ступала на эту землю, сердце ёкало, а горло перехватывало от воспоминаний и тоски.
Раньше Виктор, её муж, любил сюда приезжать. Он устраивал рыбалку, строил коптильню, мечтал о бане-сауне и идеальном загородном комфорте. Но теперь он приехал сюда всего два раза за всё лето, и каждый раз с кислой миной, будто его тут из-под земли достали насильно. Интернет не ловит, чайник свистит слишком резко, клопы прыгают парашютистами из потолка — короче, полный караул. Елена понимала, что Виктору здесь неуютно, но сама не могла оставить всё как есть.
В тот солнечный, чуть пыльный день, когда воздух был наполнен запахом свежей земли и зелени, Елена даже и подумать не могла, что тля на кустах — это мелочи по сравнению с тем, что ей только что предстоит увидеть.
Она вышла на террасу с ведром в руках и застыла, словно вкопанная. Во дворе стояла Лариса Ивановна — свекровь. В костюме цвета «заплесневелая груша» и белых перчатках — выглядела так, будто собралась не в огород, а на премьеру в оперу. Рядом — молодой парень в клетчатой рубашке с планшетом, записывал что-то, ходил вокруг дома, мерил участок шагами. Лариса Ивановна демонстративно игнорировала Елену, будто та была всего лишь пылью на ботинках, которую не стоит замечать.
Елена чуть не уронила ведро от такого «приветствия». Сердце забилось сильнее, а в горле пересохло.
— Это что, блядь, было сейчас? — выдавила она, стараясь не порвать голос и не выдать всю глубину своего возмущения.
— О, Леночка, привет! — свекровь улыбнулась той улыбкой, которую носят либо на похоронах, либо на семейных срачах — натянутой, холодной и язвительной. — Смотри, я решила: пора избавиться от этой обузы. Вы тут всё равно почти не живёте. Может, под бизнес кому-то сгодится. Или под гостевой домик.
— Мы? — Елена сжала пальцы в кулак, чтобы не прилететь планшетом прямо в морду этого риэлтора. — Кто «мы», мать вашу?
— Ты же сама говорила, что устала, что спина болит, ноги гудят, а на автобусе сюда добираться — пытка. Я подумала, ты будешь рада, если это всё превратится в бабки. Мы с Витьком уже всё решили. Молодой человек — риэлтор, очень приличный, между прочим. Его зовут Егор.
— Очень приятно, — буркнул риэлтор и сделал шаг назад, будто сразу почувствовал, что тут можно схлопотать чем-то тяжёлым.
Елена сделала шаг вперёд, глаза сверкали от злости.
— Постой, — она приблизилась к Егору. — Вон из моего сада, прямо сейчас. И скажи своему агентству: участок не продаётся. Точка.
— Елена Валерьевна, я просто по звонку приехал… — начал он, пятясь к машине, явно не желая усугублять конфликт.
— Да иди ты! — Елена уже не сдерживала эмоций. — Пока не положила тебе кабачок на лоб! Свежий, органический, вырос на моей земле! Пока не продали.
Егор исчез с таким рвением, что камешки под ногами даже не зашуршали от его поспешных шагов.
Елена повернулась к Ларисе Ивановне. Та стояла, скрестив руки и смотрела исподлобья, будто вызов бросая.
— Не драматизируй, Лен, — холодно сказала свекровь. (продолжение в статье)
Через иголку Елены Донатовны прошла большая часть города. Самая опытная и старая лаборантка из роддома одинаково держала за пятку и будущего сурового губернатора и мягкотелого дворника. И кто из них кричал громче при заборе крови, знала лишь она. Ее причудливые и смешные песни слышали тысячи, но никто, конечно, этого не помнит. Зато все помнят ее предсказания.
Пальцы ног не врали, как и тембр голоса. Анализы, конечно, говорили о многом, но личное прикосновение к ребенку — гораздо больше. Донатовна только подойдет, только взглянет, возьмет в свою морщинистую сухую ладошку крохотную конечность, и картинка будущего уже вырисовывается в ее голове. Потом укол, плач, реакция на голос, песня… Эта цепочка помогала понять лаборантке, какой путь предстоит человеку, и ее предсказания всегда были точны, словно весы в аптеке.
Перед медсестрами и мамочками лежали обычные невинные белые листы бумаги, которые пока только спят, едят и плачут. Перед Донатовной же лежали сердитые прокуроры, энергичные продавцы, веселые аниматоры, олимпийские чемпионы, вечно уставшие крановщики и даже будущие коллеги. Она всех любила и со всеми вела себя совершенно профессионально: укол, песня, предсказание, следующий.
Мамочки ждали ее вердикта, как списка поступивших на факультет. И, лежа на сохранении, только и вели разговоры о первом заборе крови. Все дети были для Елены Донатовны родными и чужими одновременно. Все, кроме одного. Этот мальчуган ее сильно удивил. (продолжение в статье)