Никитична услышала стук и подошла к двери.
— Кто там? – спросила она, но в ответ тишина.
Никитична уже хотела уйти, но услышала плач. Она открыла дверь и увидела младенца в корзине. Годовалый мальчик с зелеными глазами удивленно посмотрел на нее. У него на груди лежал маленький желтый клочок бумаги, где красивыми буквами было написано «Ваня». Чувство жалости и волнения возникли в душе у Никитичны. Главным образом из-за возраста малыша. Она сразу прикинула, сколько денег, сил и внимания потребует воспитание младенца.
Церковно-приходская школа представляла собой обветшалое одноэтажное здание с одним просторным залом, который служил и классной комнатой, и алтарем с красивыми иконами, гордостью Никитичны. Напротив зала находилась кухня, дальше по коридору налево, кабинет Никитичны и Марии, а направо жилое помещение. Школа не пользовалась какой-то особенной популярностью или уважением, поэтому там училось мало детей, в основном сироты у которых умерли родители, и у которых теперь нет своего угла. Попечителем выступал купец, Сергей Иванович, но он очень мало интересовался школой, и почти не помогал деньгами. Никитична и Мария собственным трудом добывали деньги на обустройство школы, а сироты, заработав копейку в поле или у господ, несли все в школу. Старуха Никитична была очень набожной и строгой. Каждый день кого-то из детей она лупила лозой, иногда по делу, а бывало и просто для профилактики. Мария зарабатывала шитьем в свободное от уроков время. Появление неизвестного малыша вызвало известный резонанс в селе и после непродолжительных, но тщетных поисков было решено оставить малыша. Мария сразу полюбила Ваню и взяла под свое крыло. Она каждый вечер читала Ване сказки и шила рядом с кроваткой. Эта любовь как бы ослепила Марию, и Никитична не раз высказывала недовольства по этому поводу. «Перед Богом все равны», — повторяла она.
Ванечка рос и набирался сил. В десять лет он уже был лучшим в классе, выучился писать и читать. Его захватывали приключенческие истории, и часто, спрятавшись за библией или псалмом, он перечитывал эти рассказы. В скором времени Сергей Иванович присмотрелся к Ване и решил, что он может быть полезен в лавочке. Ваня раз попробовал и потом каждое воскресение помогал переписывать бесконечные счета и заполнять книги. Тем самым он избавился от работы в поле и травли со стороны одноклассников. Просто в селе открыто презирали и поносили Ваню, так как он был незаконнорождённый. Дружба с одноклассниками у него не заладилась. Особенно с Кириллом, чьи родители умерли от гриппа, когда ему было восемь, а он остался на воспитании в школе. Кирилл завидовал Ване потому, что тот не гнул спину в поле и место того чтобы выучится писать и читать, Кирилл часто задирал Ваню. В пятнадцать лет, когда Ваня ежедневно начал работать в лавочке, Кирилл не выдержал и однажды избил его. Ваня пролежал неделю в жару и бессоннице. В то время, одна семья паломников, как раз оставила в школе на несколько месяцев младенца Игнатия. Он очень много плакал, и днем, и ночью, из-за чего Ваня чувствовал себя еще хуже. Младенец как будто не давал ему выспаться.
Никитична посоветовала молится на ночь, даже в кровати. Ваня так и сделал. Он молился все время, пока через несколько томных, просто-таки мучительных часов не оказался на маленькой площади, стоя на коленях и продолжая читать молитву. В центре площади разливался фонтан, который осадили голуби. Вдоль правой стены из ржавых прутьев, с острыми наконечниками, тянулась пристройка для дворовых. Дорожка, вымощена из мелкого камня, между трещин которого росла трава, вела в богатый двухэтажный дом с яркими красными цветами на подоконниках. Со второго этажа доносились звуки музыки и шум танцев. Дамы в нарядных платьях высовывались из окон и словно в театре рассматривали толпу внизу, другие разговаривали между собой, обсуждая видимо, весь сумбур происходящего. Густой туман затянул весь двор, и голуби улетели с фонтана. Он все еще молился. Ваня словил себя на мысли, что уже спит, и в тот же момент, продолжая молитву, понял это, и начал ощущать свое тело и колкий холод. Стоя на коленях возле фонтана он ежился и не мог пошевелится. Его слабое сознание не могло справится с нагрузкой разума и воображения… Вдруг все двери и ворота открылись и на маленькую площадь начали выходить люди. Одни ставили палатки и громкими криками начинали торговлю, другие пили и дрались, нищие в дырявые платья, молились. А на Ваню никто не обращал внимания. Наконец у него получилось встать, и он медленно направился куда-то вперед, между рядами. Ноги сами его несли, что он только успевал удивляться. А удивятся было чему. Чего только стоит прилавок седого купца в продаже у которого имелись полосатые звери, похожие на коней, огненно-рыжие кошки с десятисантиметровыми когтями и птица с ярким, огромным, зеленым хвостом. Рядом сидела женщина с зелеными, как свежая трава глазами. Она единственная заметила Ваню и провела его взглядом. На втором этаже открылось окно, и нарядная женщина кинула яблоком в нищенку. Сознавая что это все сон, Ване захотелось сделать что-то из ряда вон выходящее. Поэтому он со всего размаха ударил по прилавку с посудой. Посуда разлетелась и разбилась. И вдруг лысый мужик схватил его за руку. Всё смолкло. Теперь все взгляды были прикованы к Ване. Они тесно окружили его и начали давить. Ваня упал, и никто его не подхватил.
— Хватит! Прекратите! Убирайтесь прочь!
Когда он открыл глаза, то никого уже не было, а он сам оказался за воротами, с червивым яблоком в руках. Распахнулась дверь и из дома вышла женщина с плачущим ребенком на руках. Земля уходила из-под ног. Из глубокого рукава она достала кувшин с вином и напоила младенца. Он жадно присосался к бутылке и в одно мгновение осушил её. Сразу после этого он бросил бутылку в Ваню. Бутылка разбилась, а Ваня проснулся. Наконец-то он выспался!
Наутро Никитична учуяла запах вина от младенца и обвинила во всем Марию. Еще через пару дней Ваня отдохнул и смог выйти на работу. Как раз прошел Петров день, и мужики были заняты работой в поле. Сергей Иванович отправил Ваню в поле, справится у Кирилла, как идет работа.
— Привет, Кирилл, как работа? – спросил Ваня, когда нашел в поле Кирилла.
— Нормально, – не глядя ответил Кирилл.
— Сколько получается?
— Сколько получится, столько и будет. Дай Бог! Столько и будет, – отрывисто отвечал Кирилл.
— А Сергею Ивановичу, что сказать? – не унимался Ваня.
— А я по чем знаю. Не мешай. Зашибу!
Кирилла от такой наглости всего аж передернуло, и он выплюнул.
— Слушай сюда ублюдок, если ты и дальше будет докучать своими вопросами или вопросами добрейшего Сергея Ивановича, – сказал он с издевкой, – то быть беде. Пусть он сам идет сюда, если хочет. А тебе лучше уйти.
— Я только выполняю свою работу. – вполне спокойно, но таким решительным тоном сказал Ваня, что Кирилл в миг оборвался. – Сергей Иванович приказал мне, так как я на него работаю, и он платит мне ставку, и у которого ты нанимался на работу в поле. Я пришел только чтобы узнать, как дела в целом, и как идет покос. Потом я доложу Сергею Ивановичу и исходя из этого он должен будет распределить работу на ближайшую неделю.
Кирилл не выдержал такой наглости, тем более упоминании ставки и денег. После он уже не слушал. Почему-то, Кирилл был уверен, что Ване платят больше чем ему. Кирилл быстрым рывком подпрыгнул к Ване и со всей силы ударил в грудь. Когда Ваня согнулся и закашлял, вторым ударом с колена, Кирилл добил его. Ваня потерял сознание, но продолжал стоять готовый драться, чтобы отстоять свою гордость. Но никого не было в поле, все только подъезжали, по желтой выезженной, выжженной солнцем дороге, в телегах. Тут была и семья Коробовых и Зайцевых, и отец Шутин и немец Зик, Соня Максим и Борис – дети местного алкоголика, грязные как черти. Все ехали собирать урожай. Во главе всего народа стоял Кирилл. Его рыжая шевелюра горела на солнце и на неё, невозможно было не смотреть. А одежда – одно лохмотья дырявое и грязное, он то и дело крутил его в руках, пытался подхватить, чтобы не лезло под ноги, при этом раздавая всем команды. Ваня не понимал, что он говорит, но всем видимо было все понятно. Мужики кивали, кланялись ему, как барину, и удалялись в разные стороны поля. Вдруг они затянули песню.
Мы идём босы, голодны!
Ты подай, Никола, помочи!
Доведи, Никола, до ночи!
Ещё разик, да ещё раз!
Мужики прошли ряд и теперь возвращались назад. На свежую пшеницу слетелись вороны. Они принесли с собой черные тучи. Огромная стая накинулась на людей и зерно. Народ запаниковал, и разбежались кто куда. Кирилл бежал самый последний, постоянно спотыкаясь и падая. Молния ударила в дерево, рядом с полем, и как по сигналу стая улетела, и вместе с дождем прилетели другие. Огромные, с черными, как ночь крыльями, длинными, коричневыми шеями, с воротниками из сбившегося меха, лысыми головами и кровавыми глазами. Они накинулись на Кирилла, который остался один в поле. Его задавили, переломали кости и порезали острыми когтями странные птицы. Одна из птиц самая крупная и с покрасневшей мордой, взлетела на грудь Кирилла, растолкав остальных птиц. Она пристально всматривалась в его лицо. Потом, посмотрев из стороны в сторону, как бы осматриваясь, все ли видят, выклевала ему глаза. Другая птица потащила его за ногу, от чего упала другая. Поднялась пыль и перья. А через несколько минут от Кирилла осталась грязная рубашка. Птицы растянули его по частям. (продолжение в статье)
— Ты мне объясни, Паша, — Марина стояла в дверях и смотрела, как из её кухни выходит чужая женщина с миской картошки, — ты с ума сошёл, что ли? Кто все эти люди у меня дома?!
Из комнаты донёсся визгливый подростковый смех, где-то хлопнула дверь ванной, и на пол вывалился фен. На батарее сушились полосатые носки. Из приоткрытой комнаты доносился грохот рэпа.
— Мариш, не кипятись, — Павел поднял ладони, будто пытался успокоить буйного пациента. — Это мама и сестра с ребёнком. Им пока негде остановиться. На пару деньков, максимум неделя.
— Неделя? — переспросила Марина. — А предупредить — это слишком сложно, да? Или ты решил, что у меня тут пункт временного размещения?
Из кухни высунулась круглолицая женщина в цветастом халате. — Ой, а ты, наверное, Марина! — она улыбнулась как старой знакомой. — Мы с Павликом тут пока поживём, если не против. Тесниться ведь не будем, ты ж на работе сутками!
Марина стояла, прижимая к груди сумку со сменой. За спиной дверь — и так хотелось просто выйти обратно в лифт, спуститься, уйти. Но ноги не слушались.
— Я — не против? — переспросила она глухо. — А меня, собственно, кто спрашивал?
Три месяца назад всё было по-другому. Жизнь Марины крутилась по замкнутому кругу: больница — автобус — квартира. 32 года, без мужа, без детей. Дежурства одно за другим, чай в термосе, и вечера под сериал, чтобы хоть чем-то заполнить тишину.
Павла она встретила случайно — в аптеке у дома. Он стоял за прилавком, помогал пожилой женщине подобрать лекарства, и делал это так терпеливо, что Марина вдруг улыбнулась впервые за неделю.
— Вам капли для носа или спрей? — спросил он. — Сегодня простудились?
Голос у него был спокойный, тёплый, будто усталость сама собой отступила.
Через неделю они уже пили кофе после её смены. Через месяц он пришёл к ней с пакетом продуктов и предложением: — Хочешь, я тебе ужин приготовлю? Ты же вечно уставшая приходишь.
Он оказался удивительно удобным. Спокойный, мягкий, без претензий. Мыл посуду, шутил про её «рабочие подвиги». Через два месяца стал ночевать у неё постоянно.
— Пока сосед успокоится, — объяснил. — Алкаш, всю ночь орёт.
Марина махнула рукой. Пусть живёт. Ей было приятно, что дома теперь кто-то ждёт.
Потом начались мелочи. — Мариш, дай карточку, продукты куплю, пока ты на смене. — Можешь одолжить пятнадцать? У сестры ребёнок заболел.
Она не считала. Знала, что вернёт. Павел ведь «хороший человек».
А теперь «хороший человек» стоял в её прихожей и разводил руками, а в её спальне кто-то уже разложил детские вещи.
— Марин, не начинай. (продолжение в статье)
– Что ты сказал? – переспросила Катя, надеясь, что ослышалась. Голос её дрожал, пальцы сжали край кухонного стола.
Сергей стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Его тёмные глаза, обычно тёплые, сейчас смотрели холодно, почти чуждо. За окном шёл мелкий дождь, стучал по подоконнику, и этот звук только усиливал напряжение в комнате. Катя чувствовала, как воздух становится густым, словно перед грозой.
– Я сказал, что мама должна получить долю в этой квартире, – повторил Сергей, чеканя каждое слово. – Она всю жизнь мне помогала, а теперь ей негде жить. Это справедливо.
Катя медленно выдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Квартира. Их квартира. Та самая, ради которой она работала ночами, брала подработки, отказывала себе в отпуске. Двушка в старом доме на окраине, купленная на её сбережения ещё до свадьбы. Сергей тогда только начинал карьеру в автосервисе, и его вклад был минимальным – пара тысяч на шторы и новый диван. А теперь он стоит здесь и требует отдать часть её дома его матери?
– Справедливо? – Катя прищурилась, голос стал ниже, почти угрожающим. – А то, что я десять лет копила на эту квартиру, работала как проклятая, – это, по-твоему, не считается?
Сергей отвёл взгляд. Его мать, Галина Ивановна, недавно продала свою однушку в и переехала к сестре в деревню. Но, видимо, деревенская жизнь ей быстро надоела, и теперь она хотела вернуться в город. И, конечно, не куда-нибудь, а к ним. В их и без того тесную квартиру.
– Катя, она же не чужая, – мягче сказал Сергей, но в его тоне всё ещё сквозила упрямая решимость. – Это моя мама. Она меня растила одна, без отца. Я ей обязан.
– А мне ты чем обязан? – Катя встала, отодвинув стул с резким скрипом. – Я твоя жена, Серёж. Мы семь лет вместе. Мы строили эту жизнь. А теперь ты ставишь мне ультиматум?
– Это не ультиматум, – он нахмурился, словно её слова его задели. – Это… необходимость. Мама не может жить в деревне. Ей тяжело. А здесь она будет рядом, сможет помогать.
– Помогать? – Катя горько усмехнулась. – Как в прошлый раз, когда она три месяца жила у нас и переставляла всё в доме? Или, когда она учила меня, как «правильно» готовить?
Сергей закатил глаза.
– Ты преувеличиваешь. Она просто хотела быть полезной.
– Полезной? – Катя почувствовала, как внутри закипает гнев. – Она хотела всё контролировать! И теперь ты хочешь, чтобы я отдала ей часть моей квартиры?
– Нашей, – поправил Сергей, и его голос стал твёрже. – Это наша квартира, Катя. Мы женаты.
Она замерла, глядя на него. На его широкие плечи, на знакомый шрам над бровью, который он получил ещё в юности, когда чинил мотоцикл. Этот мужчина был её опорой, её смехом по вечерам, её тёплым боком в постели. Но сейчас он казался чужим. Словно кто-то другой говорил его голосом.
– Нет, Серёж, – тихо, но твёрдо сказала она. – Эта квартира моя. Я её купила до свадьбы. И ты это прекрасно знаешь.
Повисла тишина. Только дождь за окном продолжал своё монотонное бормотание. Сергей опустил руки, его плечи поникли, но он не сдавался.
– Ладно, – наконец сказал он. – Тогда я съезжаю. Мама не может жить в деревне, а я не оставлю её одну.
Катя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Съезжаю. Слово ударило, как молоток по стеклу. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но горло перехватило.
– Ты серьёзно? – выдавила она. – Ты выбираешь свою мать вместо меня?
– Я не выбираю, – он покачал головой, но в его глазах мелькнула неуверенность. – Я просто… не знаю, как иначе.
Катя отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как у неё дрожат губы. Дождь усиливался, капли стекали по стеклу, размывая серый пейзаж двора. Она вспомнила, как они с Сергеем впервые вошли в эту квартиру. Пустые стены, запах свежей краски, их смех, когда они решили, что спальня будет в той комнате, где больше света. Тогда казалось, что всё впереди – дети, путешествия, уютные вечера. А теперь? Теперь он ставит ей ультиматум.
– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь. – Делай, как знаешь.
Сергей постоял ещё минуту, словно ждал, что она передумает. Но Катя молчала. Тогда он развернулся и вышел из кухни. Хлопнула входная дверь.
Она осталась одна. На столе стояла недопитая кружка чая, уже остывшего. В раковине – пара тарелок от ужина. Всё такое привычное, родное. Но теперь это место казалось чужим.
На следующий день Катя проснулась с тяжёлой головой. Ночью она почти не спала, ворочалась, слушала, как Сергей храпит на диване в гостиной. Он не ушёл, но это не приносило облегчения. Напряжение между ними повисло, как густой туман.
Она вышла на кухню, поставила чайник. За окном всё ещё моросил дождь, и двор выглядел уныло: лужи, голые ветки деревьев, одинокая детская горка, на которой никто не играл. Катя смотрела на это и думала: как же быстро всё может рухнуть?
Сергей появился в дверях, уже одетый в рабочую куртку.
– Я на работу, – буркнул он, избегая её взгляда.
– Ага, – кивнула Катя, размешивая сахар в чашке. Ложка звякала о фарфор, и этот звук раздражал её больше, чем следовало.
– Поговорим вечером? – спросил он, всё ещё глядя в пол.
– Если будет о чём, – холодно ответила она.
Он кивнул и ушёл. Дверь снова хлопнула, но на этот раз Катя не вздрогнула. Она сидела, глядя в чашку, и пыталась понять, что чувствует. Гнев? Обиду? Страх? Всё вместе, смешанное в горький коктейль.
Квартира. Её крепость. (продолжение в статье)
